Эдуард Сероусов – Карантин (страница 6)
— Дмитрий. Я понимаю твою позицию и разделяю твою озабоченность — ситуация действительно требует скоординированных усилий. Однако я должен быть честен: техническое обслуживание связано не только с плановыми регламентами, но и с некоторыми проблемами, которые возникли на двух платформах после последней смены экипажей. Если я перенесу обслуживание, риск аварии возрастает — а авария на добывающей платформе в атмосфере Юпитера означает потерю мощности на шесть-восемь месяцев минимум, что не в интересах ни одной из сторон. Что касается резервных запасов — они существуют, но их распределение регулируется советом внутренних планет, и я не уполномочен единолично принимать решения об их использовании. Я могу поднять этот вопрос на следующем заседании совета. Ближайшее заседание — через две недели.
Через две недели. Потом обсуждение. Потом голосование. Потом поставка.
Дмитрий сидел неподвижно.
Это был отказ. Обёрнутый в три слоя вежливости, разбавленный ссылками на технические проблемы и процедурные ограничения, — но отказ. Вэнь Хуан говорил «я не против» так, чтобы это звучало как «я за», и при этом означало «нет». Пятнадцать лет политических игр в управлении внутренними планетами сделали из него человека, который умел делать «нет» невидимым.
Ма Линь смотрел на Дмитрия. Молчал — правильно.
— Закончим на сегодня, — сказал Дмитрий. — Завтра утром — полный отчёт, как договаривались.
Ма Линь встал, убрал планшет.
— Товарищ командующий, — сказал он у двери.
— Да.
— Три корабля, которые можно поднять за шесть-восемь недель. Если He-3 не придёт — есть обходной вариант. Синтетическое рабочее тело. Водяной лёд с объектов Койпера. Удельный импульс ниже на восемнадцать процентов, но как временная мера—
— Знаю про лёд, — сказал Дмитрий. — Спасибо.
Ма Линь вышел.
Дмитрий остался один.
В командном центре было тихо: дежурная смена работала за соседними терминалами, но негромко, не мешая. За стеной гудела вентиляция, и в этом гуле иногда — очень редко, только если прислушиваться — слышался отдалённый ритм сварочных аппаратов из дока «Три». Корабль без имени всё ещё строился.
Он открыл расчётный файл снова.
Тридцать семь кораблей. Восемнадцать боеспособных. Плюс три — если найти ресурс. Итого двадцать один при оптимистичном сценарии.
Двадцать один корабль по семь секунд — сто сорок семь секунд. Две минуты двадцать семь.
Зондам нужно было пять минут.
Разрыв в сто тридцать три секунды.
Он сидел с этим числом долго. Не потому что не знал, что с ним делать — знал. Потому что знать и делать были разными вещами, и между ними лежало пространство, которое нужно было пересечь. Пространство между арифметикой и решением. Между расчётом и командой.
Двести восемьдесят секунд он мог получить только одним способом: если каждый корабль не уходил после первого попадания, а продолжал маневрировать — пока мог. Пока двигался хоть один двигатель. Пока было рабочее тело. Пока экипаж был живым и в сознании.
Это означало запрет на отступление.
Не приказ умереть — он никогда не формулировал это так, ни себе, ни другим. Просто: запас рабочего тела не закладывается на возврат. Весь бюджет дельта-V — на бой. Когда бюджет кончается — корабль дрейфует, пока есть возможность вести огонь. Выживших подбирают зонды — теоретически. На практике — зонды, выжившие в бою с Кордоном, были маловероятны.
Экипажи об этом не знали.
Он знал.
Разница между ним и ними была именно в этом: они шли воевать, он шёл умирать с максимальной пользой. И разница не в храбрости, не в готовности — в том, что называется командованием. В том, что офицер несёт информацию, которую солдат несёт только в бою, когда уже поздно принимать другое решение.
Когда говорить им? До выхода — и потерять половину экипажей на дезертирстве, на отказах, на паранойе, которая распространялась в замкнутых коллективах быстрее инфекции. После выхода — и это было нечестно, это была ложь по умолчанию. Во время операции — и это было бесполезно, потому что во время операции уже некуда идти.
У него не было хорошего ответа.
Планшет пиликнул снова. Входящее — от Орловой, ответ на его сообщение.
Три недели. Орлова прилетала с Цереры, что само по себе было рискованно: перемещение ключевого специалиста через межпланетное пространство — хорошая цель для адаптистов, которые давно хотели остановить проект. Значит, данные настолько важны, что она сочла риск приемлемым.
Дмитрий убрал планшет. Откинулся на спинку кресла. Потолок в командном центре был низким и покрыт конденсатом в углах — стандартная болезнь всех герметичных помещений на астероидах, которую никогда не успевали окончательно победить.
Он думал о Вэнь Хуане.
Двести тонн He-3. Три месяца. Это была не просьба — это была необходимость. И Вэнь это знал. И Дмитрий знал, что Вэнь это знал. И Вэнь знал, что Дмитрий знает, что Вэнь это знал. Политика работала именно так: все знали всё, но говорили другое, и смысл был в разрыве между знанием и словами.
Разрыв в сто тридцать три секунды.
И разрыв между тем, что нужно, и тем, что есть. Оба разрыва нужно было закрыть. Второй — через Вэнь Хуана или в обход него, и «в обход него» означало вещи, которые Дмитрий до сих пор избегал, потому что они меняли природу конфликта. Он не хотел войны с изоляционистами до начала операции. Войны с изоляционистами отнимали ресурс, который нужен был против Кордона.
Но ресурс нужен был сейчас, а Кордон — через год.
Математика была проста и ужасна.
Дмитрий встал. Налил себе ещё воды — кончился чай, кончился кофе, осталась вода и этого было достаточно. Подошёл к тактической карте на стене. Провёл пальцем вдоль красной пунктирной линии Кордона — не касаясь, почти касаясь. Тонкая линия. Тридцать лет назад она замкнулась вокруг Солнечной системы, и с тех пор люди жили внутри неё, как бактерии в чашке Петри, и некоторые хотели вырваться, а некоторые хотели научиться жить, а некоторые хотели, чтобы их просто оставили в покое.
Он хотел сорок кораблей.
У него было тридцать семь.
Планшет издал звук — другой, не входящее сообщение. Системный сигнал тревоги: не красный, жёлтый. Дмитрий обернулся.
На тактическом экране дежурной смены загорелись три точки.
Три точки в двухстах километрах от верфи, на подходе. Курс — прямой, без отклонений. Скорость — высокая. Сигнатуры: не зарегистрированы в реестре экспансионистов.
Лейтенант дежурной смены, молодой парень с татуировкой на шее — Дмитрий всё время забывал его имя, — уже смотрел на него через плечо.
— Идентификация? — спросил Дмитрий тихо.
— Отрицательная. Transponder не отвечает. — Пауза. — Сигнатура двигателей совпадает с тремя известными образцами класса «корвет». Один из образцов — зарегистрирован на Марсе. Марсианский реестр.
Марс. Марс — это адаптисты.
Дмитрий смотрел на три точки, которые двигались к верфи без отклонений, без запроса связи, без опознавательных сигналов. Прямо. С намерением.
— Поднять верфь по тревоге, — сказал он ровно. — Внешние посты — скафандры. Стыковочные узлы — заблокировать. Стрелковые команды — позиции.
— Есть.
Три точки на экране двигались.
— И найдите мне данные об этих кораблях, — добавил он. — Всё, что есть. Тоннаж, вооружение, возможный экипаж.
Лейтенант уже работал.
Дмитрий стоял у тактического экрана и смотрел на три точки — неопознанные, курс прямой, скорость не снижается — и думал о восьмидесяти четырёх минутах, которые нужны были бы на любой запрос к союзникам, о том, что союзники в двухстах километрах не помогут, о том, что на верфи сейчас девятнадцать гражданских специалистов помимо технического персонала и одиннадцать кораблей в стыковочных пазах, которые нельзя было поднять по боевой тревоге за те минуты, которые оставались.
Три точки.
Математика снова была проста.
Глава 3. Верфь Троянцев
Три минуты сорок секунд.
Столько прошло от момента, когда три точки появились на экране, до момента, когда первый корвет адаптистов коснулся внешнего стыковочного узла верфи секции «А».
Дмитрий провёл эти три минуты сорок секунд в режиме, который можно было назвать управляемой паникой — если понимать под паникой предельную концентрацию, а под управляемой — то, что она не выплёскивалась наружу. Наружу выходили только приказы. Ровные, короткие, без лишних слов.
Внешние посты — в скафандры. Сделано.
Стыковочные узлы секций «А», «Б», «В» — заблокировать. Поздно для «А», успели для «Б» и «В».
Стрелковые команды — позиции. Три команды по четыре человека, вооружённые так, как вооружают людей, которые не собирались воевать внутри собственной станции: дробовики с резиновыми пулями — первый выбор, потому что кинетика стандартного боеприпаса в замкнутом пространстве означала рикошеты и разгерметизацию. Несколько пистолетов с патронами с мягкой головкой. Монтажные пистолеты-гвоздомёты — не оружие, но тяжёлые и твёрдые. Инструменты — всё, что попалось под руку за три минуты сорок секунд.