Эдуард Сероусов – Интроспективная петля (страница 4)
Молодой обернулся.
– Ты доволен?
Пауза. Не долгая – секунды полторы. Он обрабатывал вопрос.
– Это не точная формулировка, – сказал Стэ. – «Доволен» подразумевает сравнение с предыдущим состоянием. Я не сравниваю. Я функционирую корректно.
– Это был ответ?
– Это было точное описание.
Ойвинд хмыкнул – коротко и без комментариев. Взял погрузчик. Пошёл к следующему причалу. Стэ шёл за ним.
Лира смотрела им в спины. Потом закрыла грузовой шлюз – магнитный замок, три оборота, зелёный индикатор – и пошла в рубку.
«Ноктюрн» не был красавцем.
Он был переоборудованным рудным буксиром проекта «Пеликан-4», выпуска 2141 года, и за тридцать лет эксплуатации успел сменить четырёх владельцев, два двигателя, всю электронику управления и часть обшивки. Следы этих замен были видны невооружённым глазом: заплатки сварки там, где оригинальный металл вздулся от перепада температур. Разноцветные кабельные жгуты вдоль переборок – каждый новый хозяин добавлял свои, не убирая старые. Кресло второго пилота, которое никогда не использовалось по назначению и служило полкой для всего, что не помещалось в шкафчиках.
Лира купила его шесть лет назад за девятьсот восемьдесят ВЭ – треть стоимости, потому что у продавца кончалось терпение, а у неё как раз появились деньги. Первый рейс она провела, проклиная каждый сантиметр этой жестяной банки. Второй – уже меньше. К третьему она перестала замечать заплатки.
– Ну, привет, – сказала она, опускаясь в пилотское кресло.
Кресло продавило под ней привычно, под правый бок – чуть сильнее. Это была её вмятина, её профиль, её кресло в единственном числе. Она вытянула ноги, нащупала педали управления ориентацией – холодные, как всегда – и включила предстартовую проверку.
Дисплей осветился. Системы жизнеобеспечения – норма. Электролизёр – 94% ёмкости. Запасы воды – 1,840 литров. Боеприпасы PDC – полный магазин (64 снаряда, единственное орудие «Ноктюрна», поставленное предыдущим владельцем без лишних объяснений и оказавшееся полезным трижды за шесть лет). Дельта-V – расчётный запас 18.4 км/с.
Лира посмотрела на цифру.
18.4. Маршрут Церера-7 → Гигея-12: расчётная потребность 14.2 км/с с учётом двух коррекций и стандартного манёвра торможения. Разница – 4.2 км/с. Хватало на один незапланированный манёвр уклонения или на незначительные отклонения. Нормальный запас для рутинного рейса.
Она записала цифры в навигационный журнал. Потом подключила коммуникатор к лазерному передатчику.
– Норма связи Церера → Гигея, – сказала она вслух. Ни к кому конкретно – просто. Голос в рубке иначе вёл себя, чем молчание. – Задержка семь минут. Время в пути – шесть суток. Всё как обычно. Всё отлично.
Она потянулась к вентиляционной решётке над приборной панелью и поправила мятное саше. Маленький мешочек из грубой ткани, высохший почти до пустоты, но ещё – чуть-чуть – пахнущий. Не мятой даже. Призраком мяты.
Каэль приносил ей мяту с гидропоники – секция Г-4 на Церере, нижний уровень, где они выросли. Там выращивали стандартный набор: соя, рис, листовая зелень, и один маленький отсек – экспериментальный, неофициальный – где кто-то из техников лет двадцать назад посадил мяту. Она росла там до сих пор, поколение за поколением, никому особо не нужная, но и никому не мешающая.
Каэль находил её вкус «слишком интенсивным» и «биологически нефункциональным» – это он так говорил теперь. До – он говорил «ну невкусно же, Лир, зачем ты это жуёшь» – и смеялся. Смех у него был дурацкий, высокий, с присвистом на выдохе. Лира знала каждую его ноту.
Она открыла канал связи.
– Каэль. Это Лира. Я на «Ноктюрне», стыковочный пирс D-14, отправляюсь через тридцать минут. Просто. Как ты?
Отправила. 07:23 по церерианскому времени.
Теперь – ждать.
Она вытащила из бокового кармашка рацион – вакуумированный пакет с гречкой и какой-то белковой массой, которую производитель называл «куриным протеином» с невыносимым оптимизмом. Вскрыла. Добавила воды. Поставила греться. 19°C в рубке – стандартная температура «Ноктюрна» в режиме экономии, которая казалась комфортной после первых двух лет и прохладной после четырёх.
Она ела медленно, смотрела на таймер связи.
07:24. 07:25.
Гул вентиляции – ровный, привычный, как собственный пульс. Щелчок реле где-то под полом – «Ноктюрн» перераспределял нагрузку на системы при переходе на стояночный режим. За иллюминатором: стена стыковочного модуля Цереры, серая, в кабельных жгутах, с облупившейся маркировкой «D-сектор. Соблюдать расстояние 3м». Ничего красивого. Никогда ничего красивого в доках.
07:29. 07:30.
Семь минут. Туда.
Ещё семь – обратно.
Четырнадцать минут на один обмен репликами. Это была физика – свет шёл со скоростью света, и никакие желания или деньги этого не меняли. Лира отправляла сообщения Каэлю каждый вторник. Она знала, что он, возможно, не видит смысла в этих разговорах. Он сам сказал ей об этом – прямо, без жестокости, потому что жестокость требует намерения, а намерений у него больше не было, только наблюдения. Он сказал: «Ты спрашиваешь каждый вторник. Информация не обновляется. Это неэффективно.»
Она продолжала звонить.
07:30.
– Лира. – Голос Каэля в динамике. Ровный, чистый, хорошая связь. – Я функционирую в пределах нормы. Показатели за последнюю неделю: производительность 97,4% от расчётной, отдых 7,2 часа в среднем за сутки, питание в пределах нормокалорийности. Ты спрашиваешь каждый вторник. Данные не изменились. Это неэффективно.
Пауза в записи.
– Если тебе требуется информация, я отвечаю. Если тебе требуется подтверждение, что я существую, – я существую. Этого достаточно для ответа?
Конец записи.
Лира поставила пакет с гречкой на магнитную подставку. Смотрела в пространство перед собой – туда, где была стена стыковочного модуля, облупившаяся маркировка.
Она знала, что должна ответить. Уже знала, что скажет – вариации одного и того же сообщения, которое она отправляла пятьдесят с чем-то вторников подряд. «Ты мне нужен. Не информация – ты.» Или: «Помнишь, как мы играли в карты на нижнем ярусе, когда папа работал в ночную смену?» Или просто: «Я скучаю.»
Она нажала запись.
– Я скучаю по тебе, – сказала она. – Это не про информацию. Это – другое. Ты помнишь, что такое «скучать»?
Отправила. 07:31.
Снова таймер.
Она встала, прошла в маленький санузел, умылась холодной водой – рециклированная, с привкусом минералов и химического нейтрализатора. Посмотрела на себя в зеркало. Двадцать девять лет. Волосы – тёмные, короткие, потому что длинные в шлеме неудобны. Шрам на подбородке – память о стыковке в условиях плохой видимости три года назад, когда «Ноктюрн» ударился о стыковочный штырь и Лира ударилась о панель управления. Глаза – тёмные, немного усталые.
Она думала о Стэ.
Не о нём конкретно – о том, каким он был до. Молодые грузчики на доках Цереры всегда были одинаковыми: громкими, немного безрассудными, всегда с каким-то неважным планом на вечер, который срывался по неважным причинам. Они ронялся ящики и ругались на это. Они болтали о матчах по нулевой-g регби. Они были здесь – полностью, расточительно.
Стэ был тихим. Эффективным. Без тревожности.
Она помнила. Голос Каэля в 3 ночи по каналу связи: «Лир, я не сплю уже четыре дня. Не физически – просто голова не останавливается, понимаешь? Она идёт по кругу и идёт по кругу, и я знаю, что круг – один и тот же, но не могу выйти. Лир, это нормально? Это нормально, когда ты не можешь выйти?»
Нет. Это было не нормально. Это было ужасно, и она не могла ничего сделать кроме как слушать, потому что врачи уже сделали всё, что могли, и станционный психолог сказал всё правильные слова, и антидепрессанты третьего поколения не работали – не у него, с его специфической нейрохимией, с этой конкретной конфигурацией страдания.
А потом пришло «Пробуждение». И сказало: мы можем помочь.
И Каэль перестал идти по кругу.
Лира вернулась в рубку. 07:38.
– Я помню определение «скучать», – сказал Каэль из динамика. Ровно, как всегда. – Это термин, обозначающий эмоциональное состояние, связанное с отсутствием значимого объекта. Я не испытываю этого состояния. Я не могу корректно ответить на твой вопрос в заданной формулировке. – Пауза в записи. – Ты хочешь, чтобы я солгал?
Конец записи. 07:38:47.
Лира сидела и смотрела на таймер.
Нет. Не хочу, чтобы ты лгал. Хочу, чтобы ты снова был собой. Хочу, чтобы ты прислал мне мяту и сказал «ну невкусно же, Лир» и засмеялся своим дурацким смехом. Хочу, чтобы ты позвонил мне в три ночи не потому что не можешь спать, а просто так – потому что нашёл смешное видео или потому что соскучился.
Хочу невозможного. И знаю, что невозможного.
Она не отправила этого. Записала вместо:
– Нет. Не лги. Просто – ответь в любой формулировке, которая тебе доступна. Как ты?
Отправила. Начала предстартовую процедуру. Можно было вернуться к этому разговору в полёте – семь минут туда, семь обратно, это не мешало работе.
Шлюзование – 18 минут. Окно отхода – 07:51.
Она положила руки на джойстик управления тягой. Левая рука – ориентация. Правая – тяга. Джойстик отполирован до блеска на правой рукояти – там, где ладонь. Шесть лет полётов. Сотни касаний в час. Инструмент становился частью тела так же незаметно, как привыкаешь к весу собственных рук.