Эдуард Сероусов – Интроспективная петля (страница 2)

Официально.

Рен убрал фотографию обратно в карман.

Нейромонитор показывал 62 удара в минуту. За всё время, пока он держал фотографию, пульс не изменился. Этот факт он тоже занёс – не на бумаге, просто в памяти, в тот раздел, который вёл счёт: «—1. Сегодня – ещё один признак.»

– Слушай, – сказал Мако, не отрываясь от экрана, – я тебя спрошу кое-что. Ты скажи, если неуместно.

– Спрашивай.

– Ты когда в последний раз хотел домой?

Рен подумал. Не потому что это был трудный вопрос. Потому что ответ требовал честности, а честность требовала проверки.

– Не помню.

– Ага.

– Это сказало тебе что-то важное?

– Это сказало мне, что я радуюсь своему рамэну на Церере в одиночестве, – сказал Мако. – Потому что если бы ты захотел домой – стало бы веселее, и мы б пошли вместе. Но ты не захочешь. Ты скажешь: «Следующее задание через шесть часов, нецелесообразно.»

– Следующее задание через—

– Вот. Видишь.

Мако отвернулся от экрана и посмотрел на него. Не с жалостью. Мако никогда не смотрел с жалостью – за это Рен его уважал. С чем-то другим. С той смесью беспокойства и упрямства, которую иллюзорные демонстрировали, когда не хотели отпускать что-то, хотя уже понимали, что держат пустоту.

– Ты помнишь Камала? – спросил Мако.

– Оператор третьей смены. Переведён шесть недель назад.

– Я был у него на прошлой неделе. На Церере. Он сейчас… Там, где он сейчас, – это не он. Понимаешь? Это не Камал. Камал рассказывал анекдоты – дурацкие, про гравитационные манёвры. Три одних и тех же анекдота каждый раз, мы все знали наизусть, и всё равно смеялись, потому что он так рассказывал. Сейчас он не рассказывает анекдоты. Спрашиваю – говорит: «Не вижу смысла». Функционирует. Работает. Высокая когерентность, пятёрки от СУСС, командование довольно.

– Протокол-7 занял больше, чем ожидалось?

– Протокол занял его, Рен. Весь.

Пауза. Рен смотрел на индикатор дешифровки. Прогресс – девять процентов. Медленно.

– Я слышу тебя, – сказал он.

– Это не то же самое, что понимаешь.

– Нет. Не то же самое.

Мако долго молчал. Потом снова взял пакет с кофе, снова сделал глоток, снова сморщился. Невесомость в «горизонтальной» – рубке при выключенном двигателе была частичная: магнитные сиденья удерживали тела, но мелкие объекты плавали. Крошка от утреннего рациона зависла в полуметре от Мако – маленький серо-коричневый шар, идеально неподвижный.

Мако щелчком отправил её в сторону. Крошка врезалась в переборку и рассыпалась.

– Сколько тебе осталось? – спросил он. – По нейромонитору.

– Это закрытая информация.

– Рен.

Рен мог бы снова сказать «закрытая информация». Это было бы точнее и правильнее. Но Мако смотрел на него так, как смотрел только в действительно важные моменты – без иронии, без подготовки к отступлению.

– Сорок процентов рассоединения, – сказал Рен. – Официальная норма Протокола – до сорока пяти. Граница развеивания – семьдесят. У меня есть запас.

– А нейромонитор что говорит?

– Тренд нисходящий.

– Это значит?

– Это значит, что процесс не остановился на сорока.

Мако не сказал ничего. Это была хорошая реакция – лучше, чем слова. Он просто сидел, держал пакет с холодным кофе и смотрел в пространство перед собой, туда, где крошка только что была целой.

Рен вернул взгляд на радар.

Четыре объекта. Два буксира. Зонд. Мусор. Всё на своих местах. Космос не менялся, не реагировал, не давал знаков. Триста сорок тонн металла и воды плыли через пустоту с постоянной скоростью, и эта постоянность была единственным, что сейчас имело абсолютную точность.

– Я не стану Камалом, – сказал Рен.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю.

– Тогда зачем говоришь?

Потому что мне нужно это сказать. Вслух. Пока слова ещё что-то весят. Пока я ещё слышу разницу между «знаю» и «хочу верить».

Он не сказал этого Мако. Сказал:

– Двигатель включить через три часа. Корректировка курса – два градуса на юг эклиптики, обход зоны 47-14.

– Ты хочешь обойти место, откуда пришёл сигнал?

– Нет. Хочу, чтобы нас не видели, пока ломаем шифр.

– А. Да. Разумно.

Мако кивнул и потянулся к навигационной консоли. Вводил данные, пальцы двигались быстро и чуть небрежно – он никогда не смотрел на клавиатуру. Это тоже была деталь: хорошие операторы перестают смотреть на инструменты, когда инструменты становятся частью тела.

– Слушай, – сказал Мако, пока вводил, – я слышал, Хадж уже спрашивал про твои показатели.

– Директор Хадж?

– Он самый. Через третьи руки, но спрашивал. Про нейромонитор. Про нисходящий тренд.

– Мне об этом не докладывали.

– Тебе и не должны. Ты – ресурс, Рен. Он проверяет состояние ресурса.

Слово «ресурс» в устах Мако звучало иначе, чем в протоколах «Ясности». Там оно было техническим термином, нейтральным, как «дельта-V» или «дефицит атмосферного давления». У Мако оно звучало как неприличное слово, произнесённое с намеренной вежливостью.

– Я понял, – сказал Рен.

– Хорошо. Просто чтоб знал.

Индикатор дешифровки перескочил на двадцать три процента. Мако вернулся к экрану.

Рен смотрел на цифру и думал о Хадже. Директор «Ясности» сидел на Земле – в реальном времени это означало задержку связи от пятнадцати до сорока минут в зависимости от конфигурации орбит. Любой приказ из штаба, когда он приходил, уже устарел на полчаса. Любая информация, которую Рен отправлял на Землю, была историей к моменту получения. Хадж командовал Поясом как человек, управляющий марионеткой на тридцатиметровом шнуре: кажется, что контролируешь, пока марионетка не начинает танцевать сама.

Хадж проверяет ресурс. Значит, планирует его использовать. Или списать.

Рен не мог сказать, что чувствует по этому поводу – потому что не чувствовал ничего определённого. Было что-то: не страх и не обида. Что-то функциональное, служебное – как сигнал системы мониторинга, который требует внимания, но не требует реакции. Примечание. Не более.

Он отметил в памяти: «Хадж запрашивал данные. Интерес директора = потенциальное изменение статуса. Мониторить.»

Потом подумал: а как это называлось раньше? До Протокола-7?

Тревога. Это называлось тревогой.

Четыре часа дрейфа.

В промежутке Мако спал – не снял с кресла, просто задремал, голова слегка склонилась к левому плечу, дыхание выровнялось и стало медленнее. Рен нёс вахту один. Сканировал сектор. Вёл журнал. Пил воду – рециклированная, с лёгким минеральным привкусом, как всегда. За пятнадцать лет службы этот привкус стал нейтральным: не противным, не приятным, просто информацией о воде.