Эдуард Сероусов – Интроспективная петля (страница 1)
Эдуард Сероусов
Интроспективная петля
Часть I: Интроспекция
Глава 1. Точный
Двигатель молчал уже восемь часов.
В тишине был слышен только воздух – монотонный выдох вентиляции, циклический, как метроном, как пульс живого существа, которому было безразлично всё остальное. «Точный» дрейфовал на инерции: плазменный факел погашен три часа назад, чтобы не светить тепловой сигнатурой на весь сектор. Корвет – тёмное пятно на фоне более тёмной пустоты, 340 тонн стали и воды, предоставленные ньютоновской механике.
Рен сидел в пилотском кресле и смотрел на радарный дисплей.
Не думал. Смотрел. Сканировал четыре квадранта по 45 градусов каждые шесть секунд – привычка, отработанная до уровня рефлекса, не требующая участия того, что когда-то называлось вниманием. Четыре точки на радаре: два буксира на стандартных торговых маршрутах, один исследовательский зонд на фотонной тяге (медленный, безоружный, Земного Союза), одна аномалия на дальнем краю сканирования – слишком маленькая для корабля, слишком тёплая для камня. Вероятно, кусок обшивки. Дрейфует с орбитальной скоростью 18 км/с. Никуда не денется.
Рен занёс аномалию в журнал. Шесть слов: «Объект Victor-9-Delta, класс – мусор, приоритет – нет.»
За спиной заскрипело кресло.
– Вот зачем людям нужна война? – сказал Мако.
Рен не обернулся.
– Если б не война, я б сейчас спал. Нормально. Восемь часов. Может, девять – позволил бы себе. На Церере. Там есть место, делают рамэн из настоящих водорослей – не синтетических, настоящих, понимаешь? Там даже пахнет водорослями. Это важно. А я тут сижу в жестяной банке и смотрю на ваш великолепный вакуум.
– Четыре объекта, – сказал Рен. – Два торговых. Один зонд. Один мусор.
– Спасибо, бортовой компьютер.
Мако перегнулся через подлокотник и взял с переборки пакет с синтетическим кофе. Встряхнул. Потыкал в клапан пальцем – клапан залипал третий день подряд. Ругательство было коротким, профессиональным и не требовало перевода.
– Разогреть? – спросил Рен.
– Он холодный?
– Сорок минут без нагрева.
– Тогда нет. Холодный – это хотя бы что-то. Тёплый синтетический кофе – это уже издевательство над памятью о настоящем кофе.
Мако наконец прокусил клапан зубами – не в первый раз, судя по состоянию пакета – и сделал длинный глоток. Сморщился. Но не выбросил.
Рен снова посмотрел на радар.
Мако Такахаши – тридцать один год, старший оператор смены, позывной «Кот» – не был развеянным. Это было очевидно не из личного дела и не из доклада психофизиологической службы «Ясности». Это было очевидно из того, как он пил кофе. Из того, как он дышал, когда думал, что его не видят – тяжелее, чем нужно, чуть неровно. Из того, что он разговаривал с собой в тишину, когда рядом никого не было, и обрывал на полуслове, когда слышал шаги.
Развеянные не разговаривали в тишину. Им незачем было заполнять пространство звуком.
Рен знал это так же хорошо, как знал векторы торможения и расчёты дельта-V. На протяжении последних двух лет он с нарастающей точностью мог определить состояние человека по единственному косвенному признаку: тому, как тот взаимодействует с пространством вокруг себя. Развеянные двигались экономно. Не потому что их учили. Потому что они не тратили ресурсов на поддержание внутреннего монолога, на крошечные компенсаторные жесты, которые иллюзорные – те, в ком ещё работала петля – совершали автоматически: поправить воротник, когда нервничаешь; переложить предмет из руки в руку; тронуть лицо.
Мако трогал лицо часто. Это был хороший признак.
Рен трогал лицо редко. Это тоже был признак.
Он проверил журнал сенсоров. 07:14 по корабельному времени. Четырнадцать часов до расчётной точки разворота маршрута Victor-9. Потом – ещё семь часов обратно к Церере-7, дозаправка, следующее задание. Стандартный цикл. Рутина, которая ощущалась как рутина – то есть почти не ощущалась вообще.
Почти.
– Сигнал, – сказал Рен.
Мако не дёрнулся. Просто поставил пакет с кофе в магнитный держатель и выпрямился. Профессионал.
– Где?
– Квадрант три. Лазерный импульс. Нестандартная кодировка.
– «Пробуждение»?
– Вероятно.
На приборной панели мигнул оранжевый индикатор: сигнал перехвачен, протокол дешифровки активирован, ожидаемое время – от двух минут до часа в зависимости от уровня шифрования. Рен смотрел на мигающий огонёк так же, как смотрел на радарную метку мусора: спокойно, ровно, без ускорения пульса.
Пульс был 62 удара в минуту. Он знал это без измерения – нейромонитор «Протокола-7» отображал цифры в правом нижнем углу поля зрения тонкой зелёной полоской. 62. Мако сейчас был где-то на 78-80, это видно без приборов: дыхание – короче, плечи – выше.
Мако реагировал на неизвестное. Рен его регистрировал.
Когда-то разница между этими двумя состояниями казалась несущественной.
– Дай посмотрю, – сказал Мако, наклоняясь над консолью дешифровки.
– Первый слой не сломан.
– Знаю. Дай посмотрю на структуру.
Рен немного сместился. Не потому что ему было нужно место – в корветной рубке было тесно при любом раскладе, кресла стояли вплотную, и Мако всё равно тянулся через него. Просто потому что Мако лучше работал, когда чувствовал пространство перед собой. Это Рен тоже знал. Архивировал поведенческие паттерны – не намеренно. Автоматически. Мозг обрабатывал окружение и строил модели, и эта часть работы ему давалась легко.
Мако смотрел на экран. Что-то бормотал. Его пальцы двигались над клавиатурой – не вводили команды, просто следили по воздуху за строчками кода.
– Слой один – стандартная «Завеса», – сказал он через минуту. – Они маскируют под коммерческий трафик нейропротекторов. Хитрые суки.
– «Пробуждение» использует протоколы «Завесы»?
– Иногда. Покупают доступ. Или воруют. Там внутри – ещё один слой. Это займёт время.
Рен кивнул и вернулся к радару.
Лазерный импульс пришёл с направления 47-14 – от астероидной группы в восьмистах тысячах километров. Там не было зарегистрированных станций, только пустая зона с несколькими С-типными телами, богатыми углеродом и водой. Хороший транзитный узел для того, кто не хочет быть замечен.
Рен занёс координаты. Потом запросил базу данных: последние шесть месяцев трафика через этот квадрант. Тридцать семь транзитов. Двадцать три – легальные горнодобывающие буксиры. Семь – «Завеса», патентная доставка. Семь – неидентифицированные объекты с действующими идентификационными маяками, но несовпадающими сигнатурами корпуса. Семь раз кто-то летел здесь под чужим именем.
Он сохранил файл в зашифрованный раздел.
Мако всё ещё работал с кодом, и в рубке была та особенная тишина, которая образуется, когда двое людей молчат не от нечего сказать, а потому что сказать – нечего и не нужно. В начале их совместной службы Мако пытался заполнять эту тишину. Сейчас – нет. Научился. Или привык. Или перестал ждать от тишины чего-то другого.
Рен не знал, что именно. Не спрашивал.
Он потянулся к нагрудному кармашку комбинезона. Расстегнул – магнитная кнопка, три года подряд один и тот же жест, не требующий осознанности. Достал пластиковую карточку. Не коммуникатор. Не документ. Фотография – напечатанная, физическая, распечатанная на Церере-7 пять лет назад, когда он понял, что цифровые копии можно стереть.
Женщина. Сорок с небольшим лет, хотя выглядела старше – работа на атмосферных станциях изнашивает. Короткие тёмные волосы. Улыбка – немного асимметричная, левый уголок рта поднимается выше правого. На заднем плане – стена из переработанного алюминия и кабельные жгуты. Жилой сектор Весты-3. Он был там, когда это снимали. Ему было семнадцать.
Пластик был тёплым от кармана.
Рен держал карточку двумя пальцами и смотрел на фотографию. Регистрировал детали: асимметрия улыбки, тёмный пластик стены, кабельный жгут уходит вправо и вверх. Мать – Юки Асахара, сорок три года, техник жизнеобеспечения второго класса, станция Веста-3. Развеяна восемь лет назад. Он видел это. Был там. Видел, как она вошла в процедурный модуль «Пробуждения» – тогда это называлось «лечением» – и вышла другой. Не злой. Не сломанной. Просто – другой. Вежливой. Функциональной. Той, кто спрашивал: «Как дела?» – и ждал ответа из вежливости, не потому что хотел знать.
Рен ждал.
Горе? Ярость? Та тупая боль, которая приходит, когда смотришь на человека и понимаешь, что человека нет?
Ничего.
Он помнил, как это ощущалось – первые два года после её кларификации. Помнил факт: было больно. Помнил, что он плакал. Один раз, в грузовом шлюзе «Ясности», когда никто не видел, прижавшись лбом к холодному металлу переборки. Он помнил этот холод.
Сейчас пластик фотографии был тёплым. Это было единственное, что работало: тактильная информация. Температура, текстура, вес. Остальное – факты без оболочки. Мать существовала. Рен её любил. Прошедшее время – не потому что она умерла. Потому что слово «любил» требует субъекта, который чувствует, а он больше не был уверен, что этот субъект ещё здесь.
Протокол-7.
Частичное размыкание интроспективной петли.
Процедура предполагала стабилизацию на уровне 40% рассоединения. Функциональное притупление аффекта при сохранении когнитивных процессов, мотивационных механизмов, эмпатических моделей. Официально – контролируемое. Официально – обратимое.