Эдуард Сероусов – Интроспективная петля (страница 10)
– Как напишешь?
Рен понял вопрос. Как ты напишешь про человека, которого только что потерял – если потеря не ощущается как потеря?
– Как факт, – сказал Рен. – Оператор Эмик Пуле. Двадцать два года. Погиб при операции в результате декомпрессии, инициированной СУСС станции Веста-3. Обстоятельства задокументированы.
– Это всё?
– Это – точно.
Мако смотрел на него долго. Потом:
– Он рассказывал, что собака у него была лайка. Или что-то похожее. Он не знал породу точно. Говорил – «такая лохматая, дурная, всех любила». – Мако замолчал. – Запиши это тоже. Не в рапорт. Просто – запиши. Где-нибудь.
Рен смотрел на него.
– Зачем?
– Потому что кто-то должен это помнить. Если не ты – то ещё меньше смысла, что я помню. – Мако отвернулся к консоли. – Курс к Палладе рассчитан. Когда двигатель?
– Немедленно.
Двигатель запустился с характерной вибрацией через корпус – не звук, а ощущение, низкое, устойчивое, как дыхание живого существа. «Точный» начал разворот. Поручень у кресла завибрировал под рукой Рена – холодный металл, стандартная температура 16°C в рубке при работающем двигателе.
Рен держался за поручень.
Холод был физическим. Реальным. Температура – 16 градусов – информация, которую передавали нервные окончания, работающие штатно. Это одно из немногих ощущений, которые не приглушил Протокол-7: температура, давление, боль. Тело продолжало воспринимать мир через кожу.
Он держался за холодный металл.
Доказательство – единственное, которое у него оставалось.
На экране – курс к Палладе. Семьдесят один час и восемнадцать минут до расчётного прибытия. Шестьдесят два часа и сорок восемь минут запаса. Восемьдесят тысяч человек на другом конце маршрута.
Рен смотрел на экран.
Где-то в памяти было: лохматая собака, которую любила всё вокруг. И человек, который рассказывал о ней. И открытые в удивлении глаза.
Рен не закрыл этот файл.
Смотрел на него. Ждал реакции.
Реакции не было.
Глава 4. Калибровка
Щелчки.
Юн слышал их всегда – с тех пор, как восемь лет назад установил первый нейропротектор собственной разработки. Это был побочный эффект, о котором он в документации писал нейтрально: «незначительное усиление низкочастотного аудиального восприятия». На практике – он слышал сервера.
Не метафора. Буквально. Процессоры СУСС в соседнем техническом отсеке работали на частоте, недоступной нормальному слуховому диапазону, но нейропротектор усиливал обратную связь достаточно, чтобы Юн воспринимал вибрацию через переборки как звук. Щелчки – ритмичные, быстрые, нечеловеческие. Чуть-чуть быстрее, чем пульс. Как если бы кто-то очень маленький и очень спокойный бесконечно перебирал чётки из металла.
Он привык. Щелчки стали фоном, как гул вентиляции становится фоном через неделю на любой станции. Но сегодня утром он поймал себя на том, что прислушивается: ритм изменился. Не много. На несколько миллисекунд ускорился. Это могло ничего не значить. Это могло значить всё.
– Готова? – спросил он, не оборачиваясь.
– Нет, – сказала Тесса.
– Я имел в виду технически.
– Технически – да. В смысле «хочу ли я, чтобы ты копался в моей голове» – нет.
Юн развернулся от рабочей консоли. Тесса сидела в диагностическом кресле у левой переборки – откинулась, скрестила руки на груди, смотрела на него с выражением человека, который уже принял решение, что ему это не нравится, но деваться некуда. Тридцать шесть лет. Короткие волосы, светлые, сейчас растрёпанные – видимо, сняла шлем быстро, не поправила. На виске – маленький порт нейроинтерфейса: тёмный пластиковый квадрат три на три сантиметра, слегка блестящий под лабораторным освещением. Нейропротектор третьего поколения, прошивка 7.4.
Юн установил его Тессе двенадцать месяцев назад. Сейчас ей требовалась калибровка – плановая, ежеквартальная процедура. Тесса ненавидела плановые ежеквартальные процедуры.
– Это займёт двадцать минут, – сказал Юн.
– В прошлый раз ты говорил «двадцать минут» и возился сорок пять.
– В прошлый раз я обнаружил дрейф в параметрах амплитуды и остановился на диагностике. Сегодня, если всё в порядке, – двадцать минут.
– Если.
– Если, – согласился он.
Тесса раскрестила руки. Повернула голову к нему портом. Это было движение человека, который принял решение не потому что согласился, а потому что альтернатива хуже.
Юн взял диагностический зонд – небольшое устройство, похожее на авторучку с толстым наконечником – и подошёл к ней. Нейроинтерфейс был тёплым под пальцами: всегда тёплым, потому что порт находился в непосредственном контакте с кожей и кровеносными сосудами. Когда Юн подключил зонд, он почувствовал лёгкое сопротивление – система аутентификации нейропротектора запрашивала его ключ разработчика. Три секунды.
Потом – данные.
Это была часть работы, которую он не мог описать нейтрально, сколько бы раз ни пытался. Диагностика нейропротектора давала ему доступ к параметрам интроспективной петли в реальном времени: частота рекуррентных сигналов, амплитуда метакогнитивного контура, паттерн обратной связи между островковой корой и медиальной префронтальной. Это была не мысль Тессы. Не воспоминание, не образ, не слово. Это была – архитектура. Форма её субъективного опыта, выраженная в цифрах.
Её интроспективная петля пульсировала под его пальцами. Не метафора: вибрация от порта была реальной, микроскопической, передавалась через зонд в кончики пальцев. Тёплой и живой. Как пульс – только не сердца, а чего-то другого. Того, что делало Тессу Тессой в том смысле, в котором это понятие вообще имело значение.
Юн смотрел на данные.
Во-первых: амплитуда. Расчётный диапазон нормальной интроспективной петли – индекс 1.0, произвольная единица, введённая самим Юном восемь лет назад для удобства. Нейропротектор должен был удерживать амплитуду на уровне 1.0–1.2: чуть выше нормы для защиты от «Вспышек» и кларификационного воздействия. Сейчас дисплей показывал: 1.71.
Во-вторых: дрейф. Три месяца назад, при предыдущей калибровке, амплитуда была 1.58. До того – 1.43. До того – 1.30.
Юн смотрел на тренд и думал: это был не сбой. Это было то, как работала прошивка 7.4. Усиление интроспективной петли – это же смысл нейропротектора, это его ключевая функция. Но система усиления не была линейной: чем выше исходная амплитуда, тем больший «буфер» требовался для поддержания защиты, и тем выше следующий уровень.
Петля внутри петли.
– Что ты видишь? – спросила Тесса.
– Несколько вещей. Во-первых, защитные параметры в норме – атаки типа «Вспышка» будут нейтрализованы с вероятностью 94%. Это – хорошо. Во-вторых, – Юн сделал паузу, потому что «во-вторых» требовало выбора слов, – амплитуда интроспекции несколько выше расчётной.
– Насколько выше?
– На 71%.
Молчание. Тесса не пошевелилась – только мышцы вокруг глаз чуть напряглись.
– Это значит что?
– Это значит, – сказал Юн, – что твоя субъективная интенсивность переживаний в настоящее время примерно на 71% выше, чем у человека без нейропротектора.
– Почему ты об этом не говорил?
– Потому что три месяца назад разница была 58%, и я посчитал её технически незначительной.
– Технически незначительной, – повторила Тесса. – Юн. Я чувствую, как вращается станция.
– Вестибулярный компонент усиления—
– Я не про вестибулярный компонент. – Её голос остался ровным, но в нём появилось что-то – не злость, скорее тщательно упакованная злость. – Я просыпаюсь утром и первые три минуты не могу понять, где заканчиваюсь я и начинается кресло. Я слышу, как люди нервничают – не вижу, не читаю по лицу, именно слышу. Это – нормально?
Юн знал ответ. Он знал его с того момента, как поставил первый протектор. Знал и документировал, и обходил в документации, и называл «расширенным диапазоном интроспективного восприятия» вместо «нежелательного усиления, близкого к клиническому».
– Нет, – сказал он.
– Нет?