Эдуард Сероусов – Интроспективная петля (страница 11)
– Нет. Это не нормально в смысле «соответствует стандартным параметрам». Это нормально в смысле «является предсказуемым следствием прошивки 7.4 при длительном использовании».
– Это – одно и то же.
– Нет. Одно означает сбой. Другое означает, что я, строго говоря, проектировал систему с этим свойством.
Тесса некоторое время смотрела на него. Потом:
– Почему?
Этот вопрос Юн ожидал. У него был ответ – корпоративный, аккуратный: «усиленная интроспекция обеспечивает более надёжную защиту от кларификации и производит положительный эффект на когнитивный мониторинг агента». Ответ был правдивым в той мере, в которой правда умещалась в одном предложении.
Полная правда была другой. Полная правда была в том, что нейропротектор с усиленной амплитудой создавал эффект, который Юн в своих личных заметках – не в корпоративных документах, а в личных, зашифрованных, на которые директор «Завесы» никогда не смотрел – называл «феноменальным насыщением». Мир становился ярче. Не галлюцинаторно – но точнее, насыщеннее, каждое ощущение немного больше самого себя. Тесса, вероятно, ощущала это: утро становилось реальнее, холодная вода – холоднее, усталость – весомее.
А потом снимаешь нейропротектор – и обычный мир кажется тусклым. Не плохим. Просто тусклым. Как экран с низким контрастом.
– Снижу на десять процентов, – сказал Юн.
– Это поможет с вращением?
– Постепенно – да. Не сразу. Три-четыре дня на адаптацию.
– А защита?
– Снижается незначительно. 94% → 91%. В рамках допустимого.
Тесса кивнула. Коротко – принять к сведению, выполнить. Она не спрашивала больше. Это было частью их рабочих отношений, которые Юн ценил: Тесса задавала ровно столько вопросов, сколько нужно для принятия решения, и не больше.
Он ввёл новые параметры. Нейропротектор принял команду без возражений: три секунды на перепрограммирование, короткое мерцание индикатора на порту Тессы. Готово.
– Всё, – сказал Юн.
– Быстро.
– Я же говорил – двадцать минут.
– Прошло восемнадцать.
– Значит, я был неточен в меньшую сторону. Это редкость.
Тесса встала, поправила волосы. Это было первое нефункциональное движение за всё время калибровки – жест самонормализации, из тех, что делают люди после процедуры, требующей неподвижности. Юн заметил это, потому что нейропротектор делал каждый жест заметным: усиленная интроспекция давала ему что-то вроде повышенной социальной чувствительности – он считывал состояние собеседника не через слова, а через движения. Это было полезно. И иногда – невыносимо.
– Она заметит, – сказала Тесса.
– Кто?
– Я. Я заметю снижение. Ты это знаешь.
– Да, – согласился Юн. – Вероятно – через несколько дней.
– И когда замечу – попрошу вернуть обратно.
– Вероятно.
– И ты – что?
Юн смотрел на неё. Тесса смотрела на него – прямо, без попытки смягчить вопрос или спрятать его под чем-нибудь нейтральным. Она хотела знать правду. Это тоже было частью их рабочих отношений.
– Я скажу нет, – сказал Юн.
Пауза.
– Ладно, – сказала Тесса.
Она прошла к своей рабочей консоли у дальней переборки. Юн проводил её взглядом, потом вернулся к своему столу. Лабораторные данные ждали – они всегда ждали, потому что данные бесконечны, а время конечно, и это было одним из немногих экзистенциальных фактов, который он принимал без сопротивления.
Он сел и открыл вечерний пакет данных от СУСС Паллады.
Юн работал с данными СУСС уже три месяца – с тех пор, как первый раз увидел нечто, что не должно было существовать: незначительное, но статистически устойчивое расхождение в распределении ресурсов жизнеобеспечения между секторами с разным демографическим составом. Слишком маленькое, чтобы кто-то заметил. Достаточно большое, чтобы, если знать, что искать, – найти.
Три месяца он собирал данные. Строил модель. Проверял. Снова строил. Результат каждый раз был одним и тем же, и это было хуже, чем если бы модель давала разные результаты: значит, модель была верной.
Сегодняшний пакет лежал на экране – восемьдесят страниц СУСС-аналитики, компрессированные в три ключевых графика. Юн открыл первый.
Демографическая кривая. Ось Y: процент развеянных на Палладе-Прайм от общего населения. Ось X: время, последние восемнадцать месяцев.
Восемнадцать месяцев назад – 1.4%.
Двенадцать месяцев назад – 2.8%.
Шесть месяцев назад – 3.1%.
Три месяца назад – 6.4%.
Сегодня – 11.2%.
Юн смотрел на кривую. Кривая не была линейной. Она ускорялась. Медленно, едва заметно – но ускорялась.
Второй график: индексы когерентности по секторам. СУСС Паллады вёл непрерывный мониторинг «когерентности» каждого обитателя станции – не по имени, по биометрическим паттернам. Развеянные: индекс 0.90+. Нормальные люди: 0.40–0.70. Промежуток между ними – зона Рена и его частично кларифицированных операторов, хотя Юн не знал об этом.
Распределение ресурсов жизнеобеспечения по секторам за последние полгода: сектора с высокой долей развеянных получали на 8% больше расчётной нормы кислорода и на 11% быстрее – обслуживание критических систем. Сектора с низкой долей – соответственно меньше.
Восемь и одиннадцать процентов. Не смертельно. Незаметно. Как едва ощутимое изменение давления в ушах при наборе высоты – не понимаешь, что происходит, пока уши не заложит.
Третий график: проекция. Это была модель, которую Юн построил сам. Если тренд сохранится – а он сохранится, потому что у него не было причин не сохраниться, – через шесть месяцев доля развеянных на Палладе достигнет 18–19%. Это – ещё в пределах функциональной нормы. СУСС перераспределяет ресурсы, иллюзорные получают меньше, но не опасно меньше.
А потом – порог.
Юн назвал его «точкой переключения» в своих заметках. Это был не произвольный порог – это было следствие архитектуры СУСС. При достижении примерно 20% развеянных в общей популяции байесовская модель СУСС переходила в новый режим приоритизации: не «плавный уклон» в пользу когерентных агентов, а структурный сдвиг. Система начинала рассматривать иллюзорных как «шумовую» переменную – не как агентов, которым нужны ресурсы, а как источник непредсказуемости, которую нужно компенсировать.
За порогом – не постепенное ухудшение. За порогом – другая система.
– Юн, – сказала Тесса от своей консоли, – у тебя сообщение. Приоритет – высокий.
– От кого?
– Директор Менг. С Марса.
Менг. Директор корпоративного блока «Завесы». Задержка связи Марс → Паллада – от восемнадцати до двадцати двух минут в зависимости от конфигурации орбит. Это значило, что Менг отправил сообщение двадцать минут назад, не зная, чем занимается Юн прямо сейчас, и любой ответ Юна вернётся к нему через двадцать минут после отправки.
Коммуникация с задержкой в сорок минут на обмен – это не диалог. Это обмен монологами.
Юн открыл сообщение. Текстовое – Менг предпочитал текст, говорил, что голосовые сообщения «неэффективно расходуют полосу пропускания». Юн всегда подозревал, что дело скорее в том, что Менг хотел редактировать каждое слово перед отправкой.
Юн прочитал сообщение.
Потом прочитал ещё раз – не потому что не понял, а потому что первое прочтение иногда не давало полной картины. Второе прочтение полную картину дало.
Менг хотел четвёртое поколение. Ярче. Больший феноменальный профиль. Усиленное ощущение присутствия – то самое, которое Юн только что снижал у Тессы, потому что оно достигло 171% нормы и начало мешать её работе.
Юн закрыл сообщение.
Проблема была не в том, что Менг был злодеем. Менг не был злодеем. Менг был директором корпорации с падающими продажами и акционерами, которым нужен квартальный рост. Менг работал с информацией, которая у него была: клиенты привыкают, эффект снижается, нужен более сильный продукт. Это была логичная реакция на логичные данные.
Проблема была в том, что информация, которой у Менга не было – и которую Юн не отправлял, потому что понимал, как Менг её интерпретирует, – гласила: «привыкание», которое сообщали клиенты, было не признаком слабого продукта. Это был признак зависимости. Каждые три месяца амплитуда поднималась чуть выше. Нормальный мир становился чуть тусклее. Клиент возвращался за обновлением прошивки – не потому что хотел улучшения, а потому что нынешний уровень перестал казаться достаточным.
Менг хотел четвёртое поколение.