Эдуард Сероусов – Интерстиция (страница 14)

Потом:

– Потому что у меня не получается.

– Что значит «не получается»?

– «Игла» забирает эмоционально значимые воспоминания. Использует их как… – Он подбирал слова. – Как топливо. Для прохода, для процедуры. Но у меня… – Пауза. – У меня все воспоминания одинаковые. Одинаковой плотности. Она не может выбрать, что забрать.

Юнь нахмурилась.

– Не понимаю.

Дмитрий отвернулся к экрану с уравнениями. Его голос стал ещё более плоским, ещё более отстранённым – как будто он говорил о ком-то другом.

– Алекситимия. Расстройство, при котором человек испытывает эмоции, но не связывает их с конкретными переживаниями. Я чувствую – но не знаю, что чувствую. Не могу привязать чувство к событию. Для меня все воспоминания… равнозначны. Нет пиков, нет особенно ценных моментов. Просто – информация.

Юнь слушала, пытаясь понять. Представить себе жизнь без эмоциональных маркеров, без «самых счастливых» и «самых страшных» воспоминаний. Просто – ровная линия данных, уходящая в прошлое.

– Поэтому ты такой? – спросила она прежде, чем успела подумать.

Дмитрий обернулся. На его лице – впервые – мелькнуло что-то похожее на усмешку. Горькую, мимолётную.

– Такой – какой?

– Отстранённый. Холодный. Как будто… – Она осеклась.

– Как будто мне всё равно? – Он качнул головой. – Мне не всё равно. Просто я не умею это показывать. И не умею – сам для себя – понимать, что́ именно чувствую.

Юнь помолчала, переваривая услышанное. Потом вернулась к главному:

– Ты сказал, что не прошёл «инициализацию». Значит, ты помнишь? Всё, что было до… до пробуждения?

Пауза.

– Частично.

– Что это значит?

– Это значит… – Дмитрий снова повернулся к экрану. Формулы мерцали в полумраке лаборатории. – Это значит, что моя память работает иначе, чем твоя. Я помню события. Помню последовательность. Но детали… детали стираются. При каждом… – Он замолчал.

– При каждом чём?

– Неважно. – Голос стал резче, закрытее. – Важно, что я не могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать. Потому что сам не знаю всего.

Юнь чувствовала: он недоговаривает. Много недоговаривает. Но давить сейчас – бесполезно. Он закроется ещё сильнее.

– Ладно, – сказала она. – Тогда расскажи то, что знаешь. Почему я стёрла память? Что произошло после прохода?

Дмитрий молчал. Его плечи – Юнь заметила – едва заметно напряглись.

– Ты… – Он говорил медленно, выбирая слова. – Ты сказала, что хочешь выбирать заново. Без груза прошлого. Без того, что было до.

– До чего?

– До прохода. До… – Он замолчал.

– До чего, Дмитрий?

Он повернулся к ней. Его глаза – бледные, выцветшие – смотрели прямо, без уклонения.

– До того, как ты узнала, что мы не одни.

Юнь почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– «Вечные»? Та сущность в пустоте?

– Да.

– Что она сказала? Что сделала?

– Не могу ответить.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. – В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию – усталость, глубокую и застарелую. – Потому что если я скажу всё сразу, ты не поверишь. И потому что… – Пауза. – Потому что я не уверен, чему сам верю.

Юнь хотела настоять. Потребовать ответов. Она была капитаном – это её право, её обязанность.

Но что-то остановило её. Может быть – выражение в его глазах. Не закрытость, не уклонение. Что-то другое.

Страх? Нет, не страх. Скорее – осторожность. Как у человека, который знает, что слова могут ранить. Или – что правда может быть опаснее лжи.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Пока – хорошо. Но этот разговор не окончен.

– Знаю.

Юнь развернулась к двери. Остановилась на пороге.

– Дмитрий.

– Да?

– Та запись. Последняя. Я написала: «Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.» – Она обернулась. – Кто – «они»?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может быть – мы. Экипаж. Может быть – «Вечные». Может быть – ты сама. Та версия тебя, которая решила забыть.

– Почему я должна была предупреждать себя от себя же?

Дмитрий не ответил. Только посмотрел на неё – тем же взглядом, который она видела в первый день. Узнавание. Боль. Что-то, чему она не могла найти названия.

Юнь вышла из лаборатории.

Коридор был пуст.

Юнь шла, не видя, куда идёт, – ноги несли сами, по маршруту, который тело помнило лучше разума. Мысли путались, наскакивали друг на друга.

Она стёрла себе память. Добровольно. После того, как узнала что-то – что-то настолько важное или страшное, что предпочла забыть.

«Не позволяй им сказать, что у тебя не было выбора.»

Она выбрала забыть. Это было важно – прошлая Юнь подчеркнула это дважды. Но почему? Что такого она могла узнать, что забвение казалось лучшим выходом?

И Дмитрий. Он знал больше, чем говорил – это очевидно. Но почему молчал? Защищал её? Или – защищал себя?

«Как будто уже видел это раньше.»

Её собственные слова из журнала. Она замечала это ещё до – до прохода, до инициализации. Дмитрий вёл себя так, будто всё это уже случалось.

Но как? Они были первыми – первыми людьми, достигшими края Вселенной, первыми, прошедшими через сингулярность. Не было никакого «раньше».

Или было?

Юнь остановилась. Она стояла в жилом модуле, у двери собственной каюты. Не помнила, как дошла сюда.

Дверь открылась с тихим шипением. Юнь вошла, села на койку. Фотография всё ещё лежала на тумбочке – лицом вниз.

Она потянулась к ней. Перевернула.