– Бортовой журнал?
– Да. Ваш личный журнал капитана. Сохранность фрагментарная – около семнадцати процентов от общего объёма. Но некоторые записи читаемы.
Она почувствовала, как сердце ускорило ритм. Записи. Её записи. Слова, которые она писала до того, как забыла всё.
– Выведи на экран в рубке. Я иду.
Рубка встретила её тишиной и мерцанием консолей.
Юнь села в командное кресло – привычное движение, которое тело помнило лучше разума. Экран перед ней ожил, заполнился текстом. Её почерк – угловатый, торопливый, с характерным наклоном влево. Она узнала его мгновенно, хотя не помнила, как училась писать.
Записи были разрознены, хаотичны – фрагменты разной длины, разделённые датами. «Сократ» отсортировал их хронологически, насколько это было возможно.
Юнь начала читать.
День 12
Ускорение стабилизировалось. Экипаж адаптируется к режиму. Маркус жалуется на шум в системе охлаждения – говорит, что слышит его даже сквозь переборки. Лена провела первичный медосмотр: все показатели в норме. Амара начала серию экспериментов с образцами, взятыми перед стартом. Говорит, что хочет «зафиксировать базовую линию» – сравнивать потом, когда время начнёт вести себя странно.
Дмитрий молчит. Как всегда. Работает над расчётами в одиночку, выходит только на общие собрания. Рю пытается его разговорить – безуспешно. Не знаю, что у него в голове. Не уверена, что хочу знать.
До точки назначения – 892 дня по корабельному времени. По внешнему – уже миллионы лет. Земля позади. Навсегда.
Юнь перечитала последнюю фразу. «Земля позади. Навсегда.» Она написала это – она – и в словах не было ни сожаления, ни страха. Только констатация факта.
Кем она была, эта женщина, которая так легко отпустила целую планету?
Она пролистала дальше.
День 47
Ускорение стабильно, экипаж в норме. Рутина устанавливается – это хорошо. Люди привыкают, адаптируются. Даже Дмитрий стал появляться в общем отсеке чаще. Вчера видела, как он разговаривал с Амарой – о чём-то научном, судя по жестам. Прогресс.
«Игла» работает без сбоев. Маркус проводит ежедневные проверки – говорит, что она «ведёт себя предсказуемо». Не знаю, что это значит применительно к объекту, который никто не понимает. Но если инженер спокоен – я тоже спокойна.
Иногда ночью я смотрю в иллюминатор. Там уже нет звёзд – мы летим слишком быстро, свет не успевает. Только красное смещение позади и синее впереди. Мы движемся сквозь Вселенную, как пуля сквозь воду.
Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.
Юнь остановилась на последней фразе. «Не знаю, куда мы придём. Но знаю, что хочу увидеть.»
Что она хотела увидеть? Что было достаточно важным, чтобы оставить всё позади – Землю, человечество, дочь на фотографии?
Она не знала. Записи не объясняли.
Дальше – провал. Несколько сотен дней без данных. Потом:
День 892
Прошли точку невозврата.
Это не метафора. Маркус рассчитал: при текущей скорости и запасе топлива разворот невозможен. Даже если бы мы захотели вернуться – не смогли бы. Земля теперь в прошлом во всех смыслах.
Экипаж принял новость по-разному. Рю – с бравадой (которая никого не обманывает). Лена – с безразличием (которое, кажется, искреннее). Амара – с научным интересом (она записала свою реакцию для какого-то исследования). Маркус – молча, с каменным лицом.
Дмитрий ничего не сказал. Но я заметила: он смотрел в иллюминатор дольше, чем обычно. Смотрел назад – туда, где была Земля. Или туда, где она будет. Время здесь – странная штука.
Я думала, что буду чувствовать что-то. Сожаление, страх, освобождение – хоть что-то. Но чувствую только пустоту. Ту же пустоту, что гнала меня сюда.
Мэй осталась позади. В буквальном смысле – она умерла миллионы лет назад по внешнему времени. В переносном – я оставила её, когда села на этот корабль.
Не знаю, правильно ли я поступила. Наверное, уже неважно.
Юнь перечитала абзац о Мэй.
«Она умерла миллионы лет назад по внешнему времени.»
Умерла. Не «осталась», не «ждёт» – умерла. И та Юнь, которая писала эти строки, знала это. Приняла это.
Почему?
Она попыталась вспомнить – хоть что-нибудь. Как выглядела Мэй, кроме фотографии. Как звучал её голос. Как пахли её волосы.
Ничего. Только тень сна, растаявшая при пробуждении.
Юнь сглотнула и продолжила читать.
День 1,247
Первые признаки замедления времени.
Дмитрий показал расчёты: наше субъективное время теперь течёт в 700 раз медленнее, чем внешнее. За один наш день снаружи проходит почти два года. За месяц – около шестидесяти лет.
Я пыталась осмыслить это. Не получилось. Числа слишком большие, слишком абстрактные. Когда я пишу эти строки, на Земле – если она ещё существует – проходят часы. Когда закончу – дни.
Рю спросил: «А если там кто-то смотрит на нас? Что он видит?»
Дмитрий ответил: «Неподвижную точку. Мы движемся так быстро, что для внешнего наблюдателя почти застыли во времени.»
Застыли. Хорошее слово. Именно так я себя чувствую.
Ещё провал – долгий, почти две тысячи дней без записей. Юнь пролистывала пустые страницы, чувствуя, как нарастает беспокойство. Что происходило всё это время? Почему она не писала?
Потом – снова текст.
День 3,451
Замедление времени ощутимо. Для нас прошёл год. Для Вселенной – миллионы лет.
Странно писать это. Ещё страннее – чувствовать. Мы стали чем-то вроде призраков, скользящих сквозь историю. Звёзды за бортом рождаются и умирают быстрее, чем мы успеваем моргнуть. Галактики сливаются, разлетаются, исчезают. Вселенная стареет – а мы остаёмся.
Дмитрий говорит, что это нормально. Что так и должно быть. Что «Игла» ведёт нас правильным курсом.
Я спросила: «Откуда ты знаешь?»
Он не ответил. Только посмотрел на меня – тем взглядом, который я так и не научилась читать. Потом вернулся к своим расчётам.
Иногда мне кажется, что он знает больше, чем говорит. Намного больше. Но когда я пытаюсь спросить – он закрывается. Уходит в себя. Как будто боится чего-то.
Или – как будто уже видел это раньше.
Юнь остановилась на последней фразе.
«Как будто уже видел это раньше.»
Она вспомнила взгляд Дмитрия при их первой встрече после пробуждения. Узнавание. Усталость. То же ощущение, что у человека, который повторяет что-то в сотый раз.
Совпадение? Или та Юнь, которая писала журнал, замечала то же самое?
Она пролистала дальше. Записи становились реже, короче. Иногда – только даты, без текста. Иногда – обрывки фраз, смысл которых ускользал:
«…сигнал от «Иглы» изменился, Маркус не может объяснить…»
«…Амара говорит, что наши клетки меняются, адаптируются к чему-то…»
«…Дмитрий опять смотрел в пустоту, часами, не двигаясь…»
«…снилась Мэй, впервые за сотни дней, она говорила что-то важное, но я забыла…»
