Эдуард Сероусов – Индекс Сборки (страница 7)

– Что насчёт технических проблем с модулем B? Я слышал, там были неполадки с центрифугой.

Окафор посмотрел на него без выражения.

– Устранено. Инженерная команда работала всю ночь. Тестовые прогоны в норме.

– Но…

– Устранено, – повторил Окафор тоном, не допускающим возражений.

Юрий замолчал, но по его лицу было видно, что он не удовлетворён.

Анна подняла руку.

– Протоколы связи. Каков план на случай потери контакта с Землёй?

– Стандартный для дальних миссий. – Окафор переключил изображение на схему коммуникационной сети. – Основной канал – лазерная связь через цепочку ретрансляторов. Задержка – от шестидесяти восьми до восьмидесяти четырёх минут в одну сторону. Резервный – радио. В случае полной потери связи – автономные решения на усмотрение капитана.

– То есть на ваше усмотрение.

– Именно.

Анна кивнула, но её глаза сказали: «Я запомню это».

Хироши молчал. Чен тоже – она просто слушала, впитывая информацию, как губка впитывает воду.

Окафор продолжил брифинг. Технические детали: параметры станции, системы жизнеобеспечения, протоколы безопасности. Вера слушала вполуха – большую часть она знала наизусть. Но одна деталь привлекла её внимание.

– В связи с особым статусом миссии, – сказал Окафор, – к нам поступало предложение о партнёрстве от коммерческого сектора. GeneSys выразил желание предоставить дополнительное оборудование и консультационную поддержку.

Вера напряглась.

– Предложение было отклонено, – продолжил Окафор. – Руководство агентства решило, что научная независимость миссии приоритетнее корпоративного финансирования.

– Кто именно от GeneSys? – спросила Вера, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Окафор посмотрел на неё.

– Директор. Доктор Илан Рош.

Илан Рош. Имя, которое Вера знала – и которого избегала годами.

Соавтор отца в двадцатых. Они работали вместе над практическим применением Assembly Theory, публиковали совместные статьи, выступали на конференциях. А потом пути разошлись: Маркус ушёл в академию, к Нобелевской премии и славе. Рош – в корпоративный сектор, к деньгам и власти.

Официально они оставались друзьями. Неофициально – история была сложнее. Вера помнила обрывки разговоров, напряжённое молчание, когда при отце упоминали имя Роша.

И теперь Рош предлагает «партнёрство» именно её миссии?

Совпадение?

– Есть ещё вопросы? – спросил Окафор.

– Нет, – сказала Вера. Но внутри неё уже работали шестерёнки, соединяя точки: файл отца, GeneSys, «Образец 0», Рош.

Слишком много совпадений.

Брифинг закончился в 06:47. До посадки оставалось чуть больше часа.

Экипаж разошёлся – кто проверить личные вещи, кто позвонить близким, кто просто посидеть в тишине перед долгим путешествием. Вера осталась в конференц-зале, глядя через окно на шаттл.

Небольшой корабль, похожий на сплющенную каплю ртути. Двадцать метров в длину, восемь в ширину. Достаточно, чтобы доставить шестерых на орбитальную станцию «Гагарин», где их ждала «Эвридика» – настоящий межпланетный транспорт.

– Красивый, правда?

Вера обернулась. Юрий стоял в дверях, улыбаясь своей широкой, открытой улыбкой.

– Шаттл?

– «Эвридика». Я видел её на верфях, когда проходил подготовку. Восемьдесят метров чистой инженерной поэзии.

Вера не ответила. Она не разделяла его энтузиазма – для неё корабли были инструментами, не объектами восхищения.

Юрий подошёл ближе, встал рядом.

– Знаете, я серьёзно говорил насчёт ваших работ. Статья о молекулярной археологии метеоритов изменила моё понимание… всего, в общем-то.

– Спасибо.

– Вы всегда такая немногословная?

Вера посмотрела на него. Он не обиделся – скорее, был заинтригован. Как ребёнок, столкнувшийся с головоломкой.

– Обычно – да.

– Почему?

– Привычка. Экономия энергии.

– Звучит одиноко.

Вера промолчала. Он был прав, но она не собиралась это признавать.

Юрий постоял ещё немного, потом пожал плечами.

– Ладно. Увидимся на борту, доктор Линь.

Он ушёл. Вера осталась одна, глядя на шаттл и думая о том, как странно устроены люди: одни бегут от тишины, другие ищут её всю жизнь.

Посадка началась в 08:00.

Шаттл оказался изнутри больше, чем выглядел снаружи – шесть кресел в два ряда, небольшой грузовой отсек, кабина пилотов за перегородкой. Автоматика справлялась со всем, но присутствие живых пилотов требовалось по протоколу безопасности.

Вера заняла место у иллюминатора, пристегнула ремни и закрыла глаза.

– Внимание экипажу, – раздался голос пилота из динамиков. – Стартовая последовательность активирована. Взлёт через три минуты.

Шаттл мягко завибрировал, когда двигатели начали прогрев. Звук нарастал – низкий гул, переходящий в рёв.

Вера открыла глаза и посмотрела в иллюминатор.

Космопорт уплывал назад. Стеклянные стены терминала, лётное поле, крошечные фигурки людей на земле – всё уменьшалось, становилось игрушечным, ненастоящим.

Рывок – и они оторвались от земли.

Перегрузка вдавила Веру в кресло, знакомая тяжесть, которую она не чувствовала несколько лет. Тело помнило это ощущение: вес, удвоенный, утроенный; давление на грудь; мир, превращающийся в смазанные полосы цвета за стеклом.

А потом – лёгкость.

Двигатели перешли на орбитальный режим, и перегрузка исчезла. Вера почувствовала, как её тело пытается всплыть, удерживаемое только ремнями. Микрогравитация – или то, что от неё осталось на этом этапе подъёма.

Она посмотрела в иллюминатор.

Земля.

Голубой шар, подёрнутый белой пеленой облаков. Береговая линия Норвегии – изломанная, как кардиограмма. Северное море, серебрящееся в утреннем свете. И где-то там, внизу – Осло, Центр, пустая квартира с голографическим портретом отца.

Вера смотрела, как планета уменьшается, и чувствовала… что? Грусть? Облегчение? Страх?

Всё вместе. И ничего конкретного.