Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 6)
Она заставила себя продолжить.
«Попытка прямой активации: слово "меланхолия" – произнесено вслух, без внешнего стимула. Результат: определение присутствует, цвет отсутствует. Индиго с серебристыми прожилками – нет. Вместо цвета – определение. Вместо восприятия – знание. Как словарная статья вместо стихотворения».
Это было лучше. Маре-лингвист нашла метафору. Не такую яркую, как раньше, не окрашенную – но живую. Словарная статья вместо стихотворения. Форма без содержания. Скелет без плоти.
Она продолжала:
«Попытка активации через конкретное воспоминание: февральская ночь, кухня, Тобиас. Индиго – ПРИСУТСТВУЕТ, но: бледный, тусклый, значительно слабее нормы. Как если бы кто-то снизил насыщенность на фотографии. Или как если бы я смотрела на цвет через матовое стекло. Контур есть, глубины – нет».
Она остановилась. Перечитала. Задумалась.
Пять отсутствий и одно присутствие. Один оставшийся цвет – и тот выцветающий. Что это значит? Что индиго – самый устойчивый из её оттенков, самый глубоко записанный? Или что он следующий в очереди на исчезновение, просто чуть более стойкий?
Маре не знала. И это незнание – впервые за очень долгое время – ощущалось не как привычный дискомфорт учёного перед нерешённой задачей (серо-бирюзовый, зернистый, с запахом озона), а как что-то новое. Что-то, чему у неё не было ни номера в каталоге, ни цвета, ни определения.
Она допечатала последний абзац:
«Итого: сегодня потеряла что-то. Не знаю, что именно. Знаю только, что там, где было – теперь пусто. Не больно. Не страшно. Просто – пусто. И, может быть, "просто пусто" – это страшнее всего, потому что раньше пустота имела цвет (серебристо-белый, как свежий снег на замёрзшем пруду), а сейчас – нет. Пустота стала пустой».
Она сохранила файл. Назвала: «Дневник_14марта». Закрыла ноутбук.
Комната была тихой. За окном – двор, тишина вечера, далёкий гул города. На часах – 19:42. Она не ужинала, не была голодна. Голод тоже, подумала она мимоходом, обычно имел цвет – тусклый оранжевый, с коричневатым подтоном, как ржавчина. Сейчас – просто ощущение в животе. Физиология без семантики.
Маре прошла к книжной полке. Нашла – третий ряд, вторая слева – свою книгу. «Цвета смысла: синестезия, язык и границы перцептивного опыта». Обложка: абстрактное пятно индиго на белом фоне – издатель настоял, Маре считала, что это пошло, но издатель сказал «так продаётся лучше». Сбоку – наклейка «Шорт-лист премии Лакоффа по когнитивной лингвистике». Они не выиграли. Второе место. Маре помнила, как злилась – тёмно-красная злость, плотная, вязкая, сжимавшая рёбра. Теперь – просто факт: второе место.
Она открыла книгу на странице 34. Каталог. Таблица. Слева – номер, справа – название категории, ещё правее – описание цвета, ещё правее – примеры слов-триггеров.
Три оттенка радости – только начало. Дальше шли грусть (четырнадцать подкатегорий), страх (девять), гнев (одиннадцать), удивление (семь), отвращение (пять), и потом – сложные, составные, те, которые не вписывались в базовые эмоциональные модели. Nostalgия, категория 88: тёпло-коричневый с золотистым подтоном, текстура мягкая, как старый вельвет. Schadenfreude, 201: грязно-зелёный с чёрными крапинками, колкий. Mono no aware, 344: прозрачный розовый, как лепестки сакуры на воде, с тёмной глубиной под поверхностью.
Восемьсот сорок семь. Она каталогизировала восемьсот сорок семь различимых оттенков пять лет назад. Потом – после публикации книги – нашла ещё несколько. Перешагнула за восемьсот пятьдесят. Каждый новый оттенок был открытием – крошечным, личным, непроверяемым никем, кроме неё самой, но открытием: ещё одна точка на карте, ещё один цвет в палитре. Доказательство того, что человеческое восприятие глубже, чем любой язык способен описать.
Маре посмотрела на таблицу. Попыталась активировать первый номер: радость (базовая). «Счастье». «Весёлый». «Ура».
Ярко-жёлтый, чистый, без примесей.
Она ждала.
Жёлтого не было.
Она попробовала второй: радость (тихая). «Довольство». «Благость». «Хорошо».
Ничего.
Третий: радость (острая). «Восторг». «Эйфория». «Победа».
Ничего.
Маре закрыла книгу. Медленно, аккуратно, вложив обратно закладку (жёлтый стикер, перекрашенный Тобиасом в цвет – иронично – индиго, маркером, в шутку, «чтобы ты не путала свои книги с моими»). Поставила на полку. Третий ряд, вторая слева.
Она стояла перед полкой и думала: сколько? Сколько из восьмисот пятидесяти с лишним оттенков молчат? Три? Десять? Сто? Она не знала, потому что не проверяла, потому что – когда? когда это началось? – она не заметила начала. Может быть, оттенки уходили постепенно, по одному, как гости с вечеринки: сначала самые тихие, те, которых не сразу хватишься. Потом – погромче. Потом – те, без которых вечеринка ещё вечеринка, но что-то уже не то. И ты замечаешь только когда выключают музыку и включают свет, и комната – пустая.
Ей стало холодно. Физически – кожа на руках покрылась мурашками, и она машинально потёрла предплечья. Отопление работало, в квартире было двадцать два градуса, как всегда, но холод шёл не снаружи. Он шёл из того места, где раньше жили цвета.
Маре подошла к окну. Двор, детская площадка, дерево. Подростка на качелях уже не было – ушёл, или растворился в сумерках, или был поглощен экраном телефона настолько, что перестал отражать свет. Фонарь у подъезда включился – жёлтый, натриевый, тот самый оттенок уличного освещения, к которому привыкаешь в городе и перестаёшь замечать. Маре подумала: я и раньше не замечала этот фонарь. Но раньше «не замечать» означало, что цвет считывался фоново, автоматически, как дыхание. Я не думала о нём – но он был. Сейчас – его нет.
Она отошла от окна, села на кровать. Кровать была новая – куплена после ухода Тобиаса, потому что старая была слишком широкой для одного человека, и пустая половина ощущалась как ампутация. Новая – полуторная, компактная, с жёстким матрасом, который она выбрала не по комфорту, а по логике: жёсткий лучше для спины, спина важнее уюта. Тобиас спал на мягком – и она ловила себя на том, что иногда, ложась, привычно отодвигалась к краю, оставляя место, которого больше не нужно было оставлять.
Она легла. Не раздеваясь, не выключив свет – просто легла, потому что тело хотело горизонтали. Потолок – белый, с мелкой трещиной в углу, похожей на дельту реки. Маре смотрела на трещину и пыталась вспомнить, какой она была, когда они въехали. Была ли она? Или появилась потом? Дом старый, стены усаживаются, штукатурка трескается. Нормальный процесс. Физика материалов. Энтропия.
Она подумала: а вдруг это тоже нормальный процесс? Старение. Тридцать восемь лет. Нейронные связи ослабевают с возрастом – факт. Синестезия может быть менее стабильной, чем считается. Может быть, к пятидесяти она бы потеряла цвета в любом случае – медленно, постепенно, незаметно, как теряют волосы или гибкость в суставах. Может быть, это просто раньше, чем ожидалось. Преждевременное увядание. Ранняя осень.
Это объяснение было удобным. Настолько удобным, что Маре ему не поверила. Она не верила удобным объяснениям – профессиональная деформация: лингвист знает, что самое простое слово обычно скрывает самый сложный смысл.
Она повернулась на бок. Закрыла глаза. И сделала то, что делала каждый вечер последние семь лет – после февральской ночи, после кухни, после молчания: искала индиго.
Обычно он был сразу – как ночник, который зажигается от прикосновения. Закрываешь глаза, тянешься внутрь, находишь. Глубокий, почти чёрный синий с пурпурным отливом. Тёплый, несмотря на темноту. Живой.
Сейчас Маре закрыла глаза и потянулась – и рука ушла в пустоту. Не сразу. Сначала было что-то: движение в темноте за сетчаткой, мерцание, похожее на тот момент, когда глаза привыкают к темноте и начинают видеть то, чего нет, – фосфены, нейронный шум, ложные сигналы. Среди этого шума – намёк. Тень.
Она нашла его. Не там, где он обычно был – не на поверхности, не мгновенно, а глубже, дальше, как если бы цвет отступил вглубь, забился в угол, спрятался за слоями шума. Индиго. Бледнее, чем днём. Бледнее, чем она помнила за все годы. Не тусклый – скорее разбавленный, как акварель, в которую добавили слишком много воды. Контуры на месте, но плотность – нет. Сквозь него просвечивало что-то другое: серый, ровный, неподвижный серый, которого раньше здесь не было.
Маре лежала с закрытыми глазами и смотрела на то, что осталось от индиго.
Потом – медленно, сознательно, как хирург, который осматривает рану – она отвела внимание от индиго и повела его по внутренней карте. Осторожно. Метр за метром. Как ночной сторож с фонарём обходит территорию, проверяя, всё ли на месте.
Категория 342. Экзистенциальное смятение. Тёмно-багровый с чёрными разводами.
Фонарь осветил место, где должен был быть цвет.
Места не было.
Не пустота. Не темнота. Нечто иное – белое. Яркое, но не слепящее. Лишённое содержания. Как лист бумаги, на котором было написано слово, а потом стёрли – и поверхность чистая, но не девственно чистая, а очищенная. Палимпсест наоборот: текст стёрт, бумага осталась.