Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 5)

Она подумала: раньше я бы заметила, какой это красный. Не кадмий – слишком холодный. Не вермильон – слишком тусклый. Что-то среднее, ализариновое, с кирпичным подтоном. Раньше она бы остановилась на этом, повертела цвет в голове, примерила к каталогу, нашла бы ассоциацию: ализариновый – цвет терпеливого несогласия, когда знаешь, что не прав, но не можешь согласиться. Нет, не так. Ализариновый – это было что-то другое, она точно помнила, что записывала, но сейчас запись не пришла. Только слово: ализариновый. Ярлычок без содержимого.

Подросток на качелях поднял голову, посмотрел на окно (на её окно? или просто в сторону дома?) – и отвернулся. Красная куртка мелькнула и исчезла за углом. Маре отошла от окна.

Вернулась за стол. Открыла файл – не ноутбук, не документ, а мысленный файл, привычку, которая была старше её профессиональной карьеры: когда что-то не так, когда что-то тревожит – разложи. Разбери на компоненты. Маре-учёный умела это лучше всего на свете: превращать неопределённость в набор переменных, хаос – в систему, страх – в гипотезу.

Итак. Факт первый: перед «Криком» – отсутствие эмоционального отклика на изображение, которое ранее стабильно вызывало категорию 342 (экзистенциальное смятение). Факт второй: на фотографию заката – отсутствие отклика, ранее – категория 511 (океаническая растворённость). Факт третий: шум машин по мокрому асфальту – отсутствие синестетического цвета, ранее – серебристо-серый. Факт четвёртый: мартовская серость за окном музея – отсутствие цвета, ранее – приглушённый графит. Факт пятый: привкус водопроводной воды – отсутствие цвета, ранее – тусклая медь.

Она остановилась. Пять фактов за один день. Пять отсутствий. Или – она не была уверена – пять пунктов в списке, который начал составляться раньше, а она только сегодня обратила внимание?

Подожди. Подожди. Маре заставила себя сесть ровнее, развернуть плечи, сделать три глубоких вдоха – техника, которую она переняла у Тобиаса и которая работала примерно в половине случаев. Не паникуй. Ищи объяснение.

Объяснение первое: усталость. Плохой сон три недели подряд. Хроническое недосыпание снижает эмоциональную реактивность – она читала об этом, статья в Nature Neuroscience, 2031 или 2032 год, данные по fMRI: миндалина менее активна, префронтальная кора перегружена, субъективное восприятие эмоций притупляется. Правдоподобно. Проверяемо. Нужно наладить сон и посмотреть, вернётся ли цвет.

Объяснение второе: депрессия. Ангедония – неспособность получать удовольствие – один из классических симптомов. Но Маре не чувствовала себя подавленной. Не чувствовала отчаяния, безнадёжности, того специфического свинцового тяжести в теле, которую описывают пациенты с большим депрессивным расстройством. Она чувствовала себя… нормально. Обычно. Просто без цвета. Впрочем, она знала – и это было частью её профессионального знания – что депрессия не всегда выглядит как в учебнике. Иногда она выглядит как «нормально, просто без цвета».

Объяснение третье: выгорание. Четыре года одного и того же маршрута, одних и тех же картин, одного и того же ритуала. Может быть, привычка убила свежесть восприятия? Может быть, «Крик» перестал работать, потому что стал слишком знакомым – как песня, которую слушаешь в сотый раз и больше не слышишь?

Маре взвесила это объяснение и отложила. Не потому что оно было неправдоподобным – потому что оно не объясняло главного. Да, привычка притупляет. Но привычка притупляет конкретный отклик на конкретный стимул: ты перестаёшь реагировать на эту картину, на этот закат, на этот звук. Ты не перестаёшь реагировать на всё сразу. А у неё – она поняла это только сейчас, формулируя, – не было отклика ни на что. Не на «Крик», не на закат, не на шум машин, не на привкус воды. Пять разных стимулов, пять разных модальностей, один и тот же результат: пустота.

Объяснение четвёртое: неврологическое. Маре остановилась на этом, потому что оно было страшным, а страшные объяснения заслуживают внимания именно потому, что их хочется отбросить первыми. Синестезия – нейронный феномен. Перекрёстные связи между сенсорными и когнитивными областями мозга. Если эти связи ослабевают – теряется и цвет. Дегенерация? Опухоль? Прионное заболевание? Она представила себе МРТ: белое пятно на снимке, врач с карандашом, «вот здесь, видите?». Представила – и ничего не почувствовала. Даже страха. И это было, пожалуй, страшнее всего.

Раньше – даже месяц назад, кажется – мысль о болезни мозга вызывала острый, холодный укол: ледяной голубой с металлическим привкусом. Страх потери себя. Не тела – тело она ценила ровно настолько, насколько оно несло её мозг по миру. Но мозг – мозг был ею. Мозг, с его восемьюстами сорока семью оттенками (восемьсот сорок семь? правда ещё восемьсот сорок семь? когда она последний раз проверяла?), с его перекрёстными связями, с его способностью превращать абстрактное в сенсорное – это был её способ существования. Потерять это – значило не умереть, но перестать быть Маре.

Месяц назад мысль об этом была ледяной. Сейчас – просто мысль. Информация. Данные.

Маре встала из-за стола, прошла в ванную, включила свет. Зеркало. Лицо – своё, знакомое, тридцать восемь лет, тёмные волосы (не крашеные, у Северинов темнели рано, мать была чёрной к двадцати пяти), светлые глаза (серые? зелёные? в зависимости от освещения – она никогда не могла определить свой собственный цвет глаз, что было ироничным для человека, видящего цвета повсюду). Тёмные круги под глазами – недосып. Линия рта – прямая, не опущенная; не улыбка, но и не гримаса. Нейтральное лицо. Лицо человека, который ничего не чувствует и ещё не понял, что это ненормально.

Или – начал понимать.

Маре пристально посмотрела в зеркало. Попробовала вызвать что-нибудь – любой цвет, любую текстуру. Сказала вслух:

– Меланхолия.

Прислушалась. Слово повисло в воздухе ванной, отразилось от кафеля, растаяло. Раньше – индиго с серебристыми прожилками, холодный, как камень на дне ручья. Оттенок номер 17 в каталоге, один из первых, которые она записала, ещё подростком, когда не знала, что у этого есть название, а знала только, что когда мама говорит «мне грустно» – это серый, а когда бабушка говорит «тоскливо мне, Марешка» – это другой, совсем другой, глубокий, густой, как чернила на дне чернильницы.

– Меланхолия, – повторила Маре.

Ничего.

Слово было на месте. Определение было на месте: «длительная, глубокая, задумчивая грусть, часто без конкретной причины, окрашенная элементом эстетического переживания». Она могла повторить это определение на девяти языках. Могла написать о нём пятнадцать страниц. Могла объяснить этимологию: μελαγχολία, «чёрная желчь», Гиппократ, гуморальная теория, меланхолический темперамент. Всё знание – на месте.

Цвета не было.

Она вышла из ванной. Вернулась за стол, села. Руки – на коленях. Спина – прямая. Дыхание – ровное. Она ждала, что что-нибудь произойдёт: паника, слёзы, хотя бы раздражение. Что-нибудь с цветом. Что-нибудь, подтверждающее, что машина работает, что перекрёстные связи целы, что восемьсот сорок семь оттенков всё ещё там – просто прячутся, как дети в игре, и через минуту выскочат с криком «нашёл!».

Ничего не произошло. Тишина была бесцветной.

Маре подумала: может, попробовать что-то сильнее. Не «меланхолию» – слишком абстрактно. Что-нибудь конкретное. Память. Конкретное воспоминание, привязанное к конкретному цвету.

Она закрыла глаза.

Февральская ночь. Кухня. Тобиас на табурете у стены. Гудение холодильника. Фонарь за окном. Сорок минут молчания. «Я не знаю, как это назвать». «Не надо называть».

Индиго.

Маре потянулась к нему – мысленно, как тянешься рукой к выключателю в темноте, зная, где он должен быть. Индиго. Глубокий, почти чёрный синий с пурпурным отливом. Цвет, которого нет в спектре.

Он был там. Бледный, тусклый, как угольки под слоем пепла, но был. Она нашла его – и от облегчения что-то внутри дрогнуло. Не цвет – скорее тень цвета. Тень облегчения. Но всё-таки – что-то.

Маре открыла глаза. Выдохнула. Руки слегка дрожали – она заметила это отстранённо, как врач замечает симптом: тремор, мелкий, неритмичный, вероятно – адреналин. Значит, страх всё-таки был. Не видимый, не окрашенный, но – был. Тело среагировало раньше, чем сознание.

Ладно. Ладно. Индиго на месте. Бледный, но на месте. Значит – не всё потеряно. Значит – может быть, объяснение номер один, усталость, или номер два, депрессия. Поправимо. Нужно выспаться. Записаться к Рисслер. Сделать МРТ, если потребуется.

Но сначала – записать.

Маре открыла ноутбук, создала новый файл. Посмотрела на белую страницу – курсор мигал, приглашая, ожидая. Она начала:

«14 марта. Вторник. Музей. "Крик" – нет отклика. Категория 342 не активирована. Закат на обоях экрана – нет отклика. Категория 511 молчит. Звук машин – нет синестетического цвета. Привкус воды – нет. Мартовская серость – нет».

Она перечитала. Сухо. Точно. Как отчёт патологоанатома. Она бы и раньше начала с фактов – но раньше за фактами пришли бы метафоры, образы, цвета описания. Раньше она бы написала: «Категория 342 молчит, как заколоченный дом – я знаю, что внутри были комнаты, но окна забиты, и стук по двери уходит в вату». Сейчас – просто «не активирована». Медицинский протокол, не дневник.