Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 4)

Раньше она бы написала иначе. Не «да» – что-то развёрнутое, с оговоркой, с юмором или без, но с присутствием: «Могу, если Бергман не займёт зал своими бесконечными слайдами» или «Пятница так пятница, лишь бы не понедельник». Мелочь. Но мелочь, которая отличала живой ответ от автоматического. Сейчас – «Да». Точка. Отправить.

Она не знала, когда именно начала отвечать «да» вместо предложений. Не знала, когда перестала замечать.

На улице было холодно. Март в этом городе – не весна, а продолжение зимы с юридическим уведомлением о предстоящем изменении статуса. Маре шла по тротуару, обходя лужи с тем автоматизмом, который появляется после тридцати лет жизни в одном и том же типе климата: ноги знают, где будет вода, прежде чем глаза увидят. Люди вокруг – вечерняя толпа, негустая, нетерпеливая, с выражением лиц, которое можно было бы назвать «усталым безразличием» или «привычной целеустремлённостью», или ещё как-нибудь, если бы Маре сейчас занималась каталогизацией. Она не занималась. Она шла и думала о «Крике».

Думала – неточное слово. Скорее: перебирала. Как перебирают карточки в картотеке, не читая, а просматривая ярлычки. Мунк. Экспрессионизм. Крик. Категория 342: экзистенциальное смятение. Цвет: тёмно-багровый с чёрными разводами. Текстура: рваная.

Всё на месте. Всё задокументировано. Но при переборе карточки оставались карточками. Бумага, не цвет. Описание, не ощущение. Как если бы она читала рецепт блюда и помнила, что оно вкусное, но не могла вспомнить вкус.

Она остановилась на углу, у перехода. Красный свет. Машины проезжали мимо – шипение шин по мокрому асфальту, мелькание фар. Раньше этот звук – шипение – был для неё серебристо-серым, с мелкой зернистостью, как помехи на старом телевизоре. Красивый звук, в своём роде. Она иногда стояла на оживлённых перекрёстках и слушала, как серебристо-серый наслаивается сам на себя, создавая паттерн, похожий на ткань – шёлк, но грубее, с матовым блеском.

Сейчас – шипение. Машины по воде. Звук без цвета.

Зелёный. Она перешла дорогу.

Квартира была в двадцати минутах ходьбы от музея – или в пятнадцати, если срезать через парк, но парк в марте был территорией грязи и амбиций первых крокусов, поэтому Маре шла длинной дорогой, по улице вдоль канала. Канал в этом месте был узким, зажатым между набережными из серого камня, и вода в нём стояла почти неподвижно, отражая фонари удлинёнными мазками жёлтого. Раньше отражения в воде были для Маре отдельной категорией красоты – не такой, как сама вода, и не такой, как свет; что-то среднее, гибридное, существующее только в моменте контакта. Она написала об этом три страницы в диссертации – о том, как «непереводимые» слова разных языков часто описывают именно такие пограничные состояния, существующие на стыке двух категорий.

Диссертация. Она защитила её девять лет назад. «Хроматика смысла: синестетические корреляты лексических лакун в индоевропейских языках». Название, которое звучало как заклинание для вызова головной боли. Суть была проще: Маре исследовала, как слова для «непереводимых» чувств – тоска, saudade, hiraeth, mono no aware – соотносятся с цветами, которые она видела. Гипотеза: каждая лексическая лакуна (слово, не имеющее точного эквивалента в другом языке) маркирует уникальную точку в пространстве человеческого восприятия. Если у этой точки есть цвет – значит, есть и нейронный коррелят. Значит, это не выдумка поэтов, а реальная структура мозга. Значит, человеческое восприятие объективно богаче, чем любой отдельный язык.

Комиссия поставила magna cum laude. Тобиас подарил ей первое издание «Курса общей лингвистики» де Соссюра. Она плакала – тихо, в ванной, потому что magna cum laude означало «не summa», а значит – кто-то из комиссии сомневался, а значит – может быть, она ошибалась, и может быть, цвета – это не структура мозга, а патология, причуда нейронов, баг в биологическом ПО. Тобиас нашёл её через полчаса, стоял у двери, не стучал, просто стоял, и когда она вышла, он сказал: «Ты же знаешь, что summa дают только покойникам и подхалимам». Она засмеялась. Смех – яркий оранжевый, как кожура мандарина, с брызгами жёлтого по краям. Она помнила этот смех. Помнила цвет.

Сейчас – помнила, что помнила. Разница – огромная. Как между фотографией костра и теплом.

Квартира. Третий этаж, без лифта. Лестница – сто восемнадцать ступеней, она посчитала в первый день, шесть лет назад, когда они с Тобиасом въехали. Теперь – четыре года как они с Тобиасом, и два – как просто она. Развод был тихим, бумажным, без сцен и скандалов. Тобиас собрал вещи за один вечер – его было немного: одежда, книги, виниловые пластинки, чашка с трещиной, которую он отказывался выбрасывать. Он ушёл в воскресенье утром, с одним чемоданом и рюкзаком, и последнее, что Маре увидела, – его спину в дверном проёме, чуть сутулую, и руку, которая закрывала дверь осторожно, как если бы боялась разбудить кого-то спящего.

Она тогда подумала: надо запомнить цвет этого момента. Но цвет не пришёл. Точнее – пришёл, но странный: не один, а несколько, наслоенных друг на друга, как прозрачные плёнки. Облегчение (бледно-зелёный), горе (тёмно-синий, без пурпура – это было важно, потому что тёмно-синий с пурпуром – это тоска, а без – именно горе), вина (мутно-жёлтый), нежность (розовато-серый, как небо за минуту до рассвета). Четыре цвета одновременно, и ни один не доминировал. Она записала в дневник: «Развод – это палимпсест. Текст, написанный поверх другого текста, и оба читаются одновременно, и ни один – до конца».

Дневник. Она вела его с четырнадцати лет – не дневник в обычном смысле, а скорее полевые заметки натуралиста, только территорией наблюдения был не лес и не океан, а собственная голова. Записи о цветах, текстурах, паттернах. Даты, обстоятельства, контекст. «14 мая, 11:23. Разговор с матерью по телефону. Слово "разочарование" – впервые вижу его таким тёмным. Раньше – серо-лиловый. Сейчас – почти чёрный. Связь: она снова говорила об отце. Гипотеза: контекст модулирует цвет? Или я изменилась?». Двадцать четыре года записей. Сорок три блокнота (в начале – бумажных, последние десять лет – цифровых). Материал для второй книги, которую она так и не написала.

Маре открыла дверь квартиры. Привычный набор: коридор, вешалка, ботинки Тобиаса – нет, уже нет, уже два года как нет, но она всё ещё каждый раз, входя, на долю секунды ожидала увидеть его ботинки – коричневые, потёртые, с развязанными шнурками. Их отсутствие было для неё цвета бледной лаванды: привычная печаль, фоновая, не мешающая жить. Или была такой. Сегодня – просто пустое место на полу.

Она разулась, прошла в комнату, включила свет. Квартира за два года одиночества приобрела тот характерный вид жилья, в котором живёт один интроверт с хроническим недосыпом: не грязно, не чисто – функционально. Книги на каждой горизонтальной поверхности, но не разбросанные – скорее расставленные в порядке, понятном только хозяйке. На столе – ноутбук, три кружки (две чистые, одна с засохшим кофейным следом), стопка статей для рецензирования, лампа с регулируемой яркостью. На стене – ничего. Маре убрала все картины после переезда Тобиаса. Не из протеста – из прагматизма: картины на стенах создавали фоновый шум, постоянную тихую вибрацию цветов, которая утомляла. Без них было тише. Чище. Пустее, но это была терпимая пустота.

Она села за стол. Открыла ноутбук. Экран загорелся привычно – рабочий стол, папки, календарь. Она посмотрела на обои экрана: фотография, которую сделала три года назад, в Португалии, на конференции по когнитивной лингвистике. Океан на закате – тот самый атлантический закат, от которого перехватывает дыхание: полнеба залито оранжевым и красным, горизонт размыт, и где кончается вода и начинается небо – невозможно определить. Она сфотографировала его не ради красоты (хотя красота была – перламутрово-золотая, с медными бликами), а ради чувства, которое закат вызвал в ней. Категория 511 в каталоге: «океаническая растворённость». Ощущение того, что ты одновременно бесконечно мал и бесконечно связан с чем-то бесконечно большим. Цвет – глубокий золотой с тёмно-синим по краям, текстура – жидкая, тёплая, без границ.

Маре посмотрела на фотографию.

Увидела: океан. Закат. Оранжевый и красный. Горизонт.

Не почувствовала: ничего. Ноль. Пусто. Как будто смотрела на чужую фотографию из чужого отпуска.

Она закрыла ноутбук. Открыла снова. Посмотрела на закат ещё раз – внимательнее, пристальнее, как будто напряжением зрения можно было вернуть утраченное. Океан по-прежнему был оранжевым. По-прежнему был красивым – объективно, если красота может быть объективной. Но внутри, в том месте, где обычно зажигался отклик, где категория 511 поднимала голову, как зверь, учуявший знакомый запах, – было пусто.

Маре встала. Прошла на кухню. Налила воды – из-под крана, привычный привкус железа и хлора. Выпила, стоя у окна. За окном – двор, детская площадка, дерево (липа, кажется, или клён – она никогда не была сильна в ботанике). На качелях сидел подросток, не качался – просто сидел, глядя в телефон. Его куртка была красной, и красный в вечернем свете казался темнее, чем при дневном, как если бы ткань впитывала наступающие сумерки.