Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 7)
Белое пятно.
Маре смотрела на него – изнутри, из-за сетчатки, из того пространства, которое невозможно описать словами, потому что слова принадлежат внешнему миру, а это место – внутреннее, личное, нейронное. Она смотрела на белое пятно и понимала: это не усталость. Усталость притупляет. Притуплённый цвет – всё равно цвет, только тусклый, как лампочка под толстым абажуром. А это – отсутствие. Лампочка вывернута. Патрон пуст.
Она повела фонарь дальше.
Категория 511. Океаническая растворённость. Глубокий золотой с тёмно-синим по краям.
Белое пятно.
Категория 88. Ностальгия. Тёпло-коричневый с золотистым подтоном.
Она замерла. Искала – тёпло-коричневый, как старый вельвет. Ностальгия. Тоска по прошлому, по утраченному. Она должна была чувствовать это прямо сейчас – тоску по цветам, которые только что потеряла. Тоска по тоске. Ностальгия по ностальгии. Рекурсия, уходящая в бесконечность.
Тёпло-коричневый. Вельвет.
Он был там. Едва. Как запах, который улавливаешь на самом краю обоняния – был? или показалось? Маре задержала дыхание, не шевелилась, боясь спугнуть. Тёпло-коричневый. Слабый. Но – тёпло-коричневый.
Ностальгия ещё жила. Но – Маре чувствовала это с той же точностью, с какой музыкант слышит, что инструмент расстроен на четверть тона – она была не такой, как раньше. Тоньше. Прозрачнее. Как будто кто-то подмешал к ней белого – того же белого, что заполнял пятна на месте исчезнувших категорий.
Маре открыла глаза.
Потолок. Трещина в углу, похожая на дельту реки. Лампа. Книжная полка с «Цветами смысла» на третьем ряду, второй слева.
Она села на кровати. Руки снова дрожали – тело опять знало раньше, чем сознание. Она встала, прошла к столу, открыла ноутбук, нашла файл «Дневник_14марта», прокрутила к последней строке.
Курсор мигал.
Маре написала:
«Вечер. Проверка внутренней карты. Результат: обнаружены белые пятна. Не пустота – белый. Активный, заполняющий, как вещество. На месте категории 342 (экзист. смятение) – белое. На месте категории 511 (океанич. растворённость) – белое. Категория 88 (ностальгия) – присутствует, но ослаблена, с примесью белого. Индиго – присутствует, бледный, разбавленный.
Я не знаю, что это. Но это не усталость и не депрессия. Это – что-то другое. Что-то, что я не могу пока назвать. Что-то, что стирает цвета изнутри, как ластик стирает карандаш, – не грубо, не рывком, а методично, штрих за штрихом, оставляя белую бумагу.
Мне должно быть страшно. Мне – кажется – страшно. Но я не уверена, потому что страх тоже стал бледнее. Как будто ластик добрался и до него.
Не знаю, что делать. Запишусь к Рисслер. Сделаю МРТ. Проверю кровь. Нужен кто-нибудь, кто скажет мне, что это лечится.
Нужен кто-нибудь, кто скажет, что я не сумасшедшая.
Нужен кто-нибудь».
Она перечитала последнее слово. Удалила «нибудь». Оставила: «Нужен кто-нибудь».
Потом вернула. Потом снова удалила. Потом закрыла файл, приняв изменения.
Встала. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Поставила стакан на сушилку – тот же стакан, другая сушилка (новая, IKEA, вместо старой деревянной, которую забрал Тобиас, хотя они оба знали, что он никогда ею не пользуется, – он забрал её потому, что она была его, а она не стала спорить, потому что спор требовал энергии, а энергия требовала цвета, а цвет…).
Стоп.
Маре посмотрела на кухню. Свою кухню. Другую кухню – не ту, с холодильником и фонарём, не февральскую. Эта кухня была меньше, светлее, с окном во двор, а не на улицу. Но стул у стола стоял так же – наискосок, как если бы кто-то отодвинул его и забыл задвинуть обратно. Его никто не отодвигал. Маре жила одна. Стул стоял так, потому что она поставила его так в первый день после переезда Тобиаса и с тех пор не двигала.
Она села на этот стул. Положила руки на стол. Кухонный стол – новый, не тот, за которым они сидели в ту ночь, но тот же тип, тот же материал, дерево и IKEA, вездесущая, неизбежная IKEA, скандинавский минимализм как метафора… как метафора чего? Раньше у неё нашлась бы метафора. Сейчас – просто стол. Дерево, четыре ножки, поверхность.
Она сидела на кухне одна, в 20:07, четырнадцатого марта, и думала: надо позвонить. Рисслер – завтра, утром. Норе – сегодня, сейчас. Нора поймёт. Нора всегда понимала – не синестезию, не цвета, но то, что за ними: страх. Страх Маре. Нора умела слышать страх по тому, как Маре не договаривает предложения. По тому, как её голос становится ровнее, когда внутри – хаос. По тому, как она говорит «я в порядке» таким тоном, который означает прямо противоположное.
Маре взяла телефон. Нашла контакт: «Нора В.» – с маленьким эмодзи сосны рядом с именем (шутка, старая, ещё университетская: Нора однажды сказала, что её любимый запах – сосна, и Маре с тех пор ставила ей сосну в телефон каждый раз, когда меняла аппарат, – уже четвёртый или пятый за эти годы, а сосна оставалась).
Набрала номер. Гудки. Один, два, три.
– Маре? – Голос Норы – тёплый, чуть хриплый, как у человека, который много разговаривает по работе и к вечеру теряет верхние частоты. Раньше этот голос был для Маре цвета корицы – тёмно-рыжий, с пряным привкусом. – Что случилось?
– Ничего. То есть – не знаю. Ты не замечала… – Маре остановилась. Формулировка. Как сказать то, что она хотела сказать, человеку без синестезии? «Мои цвета исчезают» – звучало как начало плохого романа. «Я не чувствую картины в музее» – звучало как жалоба пресыщенного эстета. – Ты не замечала, что мир стал… проще?
Пауза. Нора обдумывала – Маре слышала это по изменению дыхания.
– Проще? – переспросила Нора. – В смысле?
– Не знаю. – И это было правдой. Она не знала, в каком смысле. Не знала, как перевести внутреннее на внешнее. – Как будто кто-то убавил громкость.
Ещё пауза. Длиннее.
– Громкость… – Нора как будто пробовала слово на вкус. Переводчик, привыкший к тому, что слова не всегда значат то, что значат. – Ты имеешь в виду – эмоционально?
– Может быть. Я не уверена. Я просто… – Маре сжала переносицу двумя пальцами. – Забудь. Я, наверное, просто устала. Не высыпаюсь.
– Маре.
– Да?
– Ты не звонишь мне вечером вторника, чтобы сказать, что устала. Ты звонишь, когда что-то не так. Что не так?
Маре закрыла глаза. Искала слова. Слова, которые обычно приходили сами – как цвета, как текстуры, как дыхание – и которые сейчас нужно было вытаскивать из глубины, одно за другим, как рыбак вытаскивает сеть из воды: тяжело, медленно, не зная, что в ней.
– Я стояла перед «Криком» сегодня, – сказала она. – И не поняла, почему он кричит.
Тишина. Нора молчала – не потому что не слышала, а потому что слышала слишком хорошо. Она знала, что значит для Маре – не понять. Не почувствовать. Она была рядом, когда Маре написала те семь страниц. Она была первым читателем «Цветов смысла». Она знала.
– Может, просто день такой, – сказала Нора. Осторожно, как ставят хрупкую вещь на край стола. – У всех бывают дни, когда ничего не цепляет.
– Может, – согласилась Маре. Не потому что была согласна – потому что сопротивляться было тяжело, а тяжесть требовала цвета, а цвета… – Да. Наверное.
– Выспись, – сказала Нора. – И позвони мне завтра. Ладно?
– Ладно.
– Маре?
– Да?
– Я здесь. Если что.
Маре нажала «отбой». Положила телефон на стол. Посмотрела на эмодзи сосны рядом с именем Норы, прежде чем экран погас.
Сосна. Нора говорила – сосна и немного моря. Запах, который она чувствует, когда Эрик рядом. Когда ничего не нужно говорить. Нора не видит цветов – но она понимает. Единственный человек, которому Маре не нужно объяснять, зачем нужны восемьсот сорок семь оттенков.
Экран погас. Кухня стала темнее – только свет из коридора, полоска на полу, жёлтая (просто жёлтая, без оттенков, без подтона, без характера).
Маре встала. Выключила свет в коридоре. Не стала чистить зубы – сил не было, и «не было сил» тоже было бесцветным, просто фактом, просто состоянием тела. Легла в кровать. Натянула одеяло. Закрыла глаза.
Потянулась к индиго – в последний раз за этот день. Привычка. Ритуал. Как молитва для верующего: не ради ответа, а ради самого акта обращения.
Индиго был там. Едва. Тень цвета на дне колодца. Маре держалась за него – не мысленно, а чем-то более глубоким, дословесным, тем уровнем сознания, где ещё нет категорий и определений, а есть только ощущение: это – моё, это – я, это – то, что делает меня мной.
Она заснула, не выпуская.
А вокруг индиго – она не увидела, потому что уже спала – белые пятна медленно, бесшумно, как снег на февральский подоконник, расширялись.
Глава 2: Шкала грусти
Список она начала составлять утром, за кофе, на обратной стороне конверта из налоговой – потому что блокнот был в другой комнате, а мысль пришла сейчас, между вторым и третьим глотком, и Маре знала по опыту: мысли, не записанные в момент появления, имеют свойство рассеиваться. Как запах. Как цвет.
Она написала заголовок: «Грусть. Подкатегории». Подчеркнула дважды.
Потом – столбиком, быстрым неразборчивым почерком, который не менялся с четырнадцати лет:
Она остановилась. Четырнадцать пунктов. Четырнадцать оттенков того, что обычный словарь уместил бы в одно слово: «грусть». Как если бы кто-то посмотрел на спектр от голубого до фиолетового и сказал: «синий». Технически верно. Перцептивно – варварство.