Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 8)

Кофе остывал. Маре взяла кружку, отпила – горький, без сахара, как всегда. Привкус обжаренного зерна, лёгкая кислотность, послевкусие с ореховым оттенком. Раньше кофейная горечь была для неё цвета жжёной умбры – глубокий тёмно-коричневый с красноватым подтоном, тёплый, сухой. Сейчас – она прислушалась, подождала, как рыбак ждёт поклёвку – горечь. Просто горечь. Вкусовое ощущение на задней трети языка. Данные без метаданных.

Она вернулась к списку. Нужен был протокол. Маре-учёный знала: наблюдение без методологии – не наблюдение, а впечатление. Впечатления ненадёжны. Методология – нет. Или, по крайней мере, менее ненадёжна.

Протокол:

Взять каждое слово из списка.

Произнести вслух.

Одновременно вызвать в памяти конкретное переживание, связанное с этим словом.

Оценить: есть ли цвет? Если да – какой? Если нет – что вместо?

Сравнить с записями в каталоге «Цветов смысла».

Зафиксировать результат.

Простой протокол. Воспроизводимый. Чистый, насколько может быть чистым эксперимент, в котором экспериментатор, инструмент и объект исследования – одно и то же лицо.

Она пересела из кухни за рабочий стол. Открыла ноутбук – файл «Каталог_полный.xlsx», таблица с девятьюстами тринадцатью строками (восемьсот сорок семь из книги плюс шестьдесят шесть, добавленных после публикации). Столбцы: номер, название, описание цвета, текстура, ассоциативные слова-триггеры, дата первой фиксации, примечания.

Рядом – новый файл. «Тест_грусть_15апр». Чистая таблица. Готовая.

Маре сделала глубокий вдох. Закрыла глаза.

– Меланхолия, – сказала она вслух.

Воспоминание: октябрь, пять лет назад, скамейка в парке у реки, жёлтые листья на мокром асфальте. Она сидела и читала Бродского – не потому что любила Бродского (слишком мужской голос, слишком много Рима), а потому что у него было стихотворение, в котором слово «меланхолия» появлялось трижды, и каждый раз меняло оттенок. Она тогда пометила в блокноте: «Бродский модулирует меланхолию контекстом. Первое упоминание – абстрактное, второе – привязано к месту, третье – к человеку. Три разных цвета: серебристый, зеленоватый, пурпурный. Все – в семье индиго».

Сейчас, за столом, с закрытыми глазами: индиго с серебристыми прожилками. Каталог, строка 17. Маре задержала внимание. Цвет присутствовал – но не так, как в октябре на скамейке. Тусклее. Как если бы между ней и цветом повесили тюлевую занавеску. Очертания – те же. Насыщенность – нет.

Она открыла глаза. Записала: «Меланхолия. Цвет: присутствует. Интенсивность: 60-65% от нормы. Примечание: ощущение "завесы" между восприятием и цветом».

Следующее.

– Тоска.

Русское слово. Её любимое нерусское русское слово – нерусское, потому что Маре родилась и выросла здесь, в Европе, и русский был для неё пятым языком, выученным в аспирантуре ради диссертации, ради именно этого слова. «Тоска» – океан в пяти буквах. Набоков писал о ней в предисловии к «Евгению Онегину»: «Ни одно слово в английском не передаёт все оттенки тоски. На самой глубине – это духовное томление, смутная боль души без конкретной причины, тяга без объекта, больное кружение, смутное беспокойство, внутренняя тоска, ненаправленное страстное желание». Маре выучила этот абзац наизусть на третьем курсе и носила его с собой, как талисман.

Цвет тоски в её каталоге: глубокий тёмно-синий с фиолетовым подтоном, почти чёрный, но не чёрный – в нём есть движение, внутреннее колебание, как рябь на поверхности тёмной воды. Текстура: вязкая, обволакивающая, без краёв. Категория 23.

Маре потянулась к ней.

Нашла. Тёмно-синий. Фиолетовый подтон. Движение – есть, но замедленное, как рябь, замерзающая на морозе. Интенсивность… она прикинула – 50-55 процентов. Может быть, меньше. Слово «тоска» всё ещё имело цвет, но цвет этот напоминал копию, а не оригинал. Ксерокопию – когда контуры на месте, но мелкие детали пропали, и ты видишь, что это было красиво, но красота ушла в зазор между принтером и бумагой.

Записала. Дальше.

– Печаль.

Серо-голубой, приглушённый, с матовой текстурой. Категория 19. Маре знала её хорошо – печаль была одной из первых эмоций, которые она научилась различать от грусти. Ей было двенадцать, умерла кошка – Мурка, безымянно-русское имя, данное бабушкой, – и Маре сидела в своей комнате и чувствовала что-то серо-голубое, спокойное, без острых углов, и думала: это не грусть. Грусть – серая, ровная, как асфальт. А это – с голубым, и голубой делает её легче, воздушнее. Печаль – это грусть, из которой ушла тяжесть. Или в которую вошёл воздух. Она тогда не знала слова «печаль» – знала только цвет. Слово пришло позже, из книги, и село на цвет, как ключ в замок.

Сейчас – серо-голубой. Присутствует. Бледнее. 55-60 процентов. Маре записала и отметила: «Базовые категории держатся лучше сложных. Печаль стабильнее меланхолии. Закономерность?»

– Уныние.

Болотно-серый, тяжёлый, с запахом мокрого картона. Категория 24.

Присутствует. 45-50 процентов. Запах – отсутствует.

Она остановилась на этом. Запах. Уныние всегда несло с собой запах мокрого картона – не буквально, конечно, но мозг генерировал призрак запаха, фантом, как фантомная боль в ампутированной конечности. Ольфакторная синестезия, более редкая, чем цветовая. У Маре она проявлялась нечасто – только на самых плотных, самых «материальных» эмоциях. Уныние пахло мокрым картоном. Стыд – горелой проводкой. Нежность – тёплым хлебом. Всего двенадцать запахов на девятьсот с лишним категорий.

Мокрый картон исчез. Цвет остался, запах – нет. Маре записала и задумалась: что уходит первым? Самое сложное? Самое тонкое? Или самое редкое? Запахи были редкими – может быть, поэтому.

Она продолжала. Слово за словом, оттенок за оттенком.

– Хандра.

Каталог, строка 26: мутно-оливковый, рыхлый, с привкусом прокисшего. Русское слово, заимствованное из греческого (ὑποχονδρία), потерявшее медицинский контекст и ставшее бытовым. Хандра – лень грусти. Маре определяла её так в книге: «Состояние вялого, неоформленного недовольства существованием без энергии для его преодоления».

Маре закрыла глаза. Потянулась к мутно-оливковому.

Нашла – что-то. Не мутно-оливковый. Серый. Просто серый, без зелёного, без рыхлости. Плоский. Неразличимый от…

– Сплин, – сказала она, не открывая глаз.

Каталог, строка 27: серо-стальной с холодным синим отливом, гладкий, жёсткий, как поверхность зеркала зимой. Английское слово, обрусевшее через Пушкина. Сплин – аристократическая версия хандры: то же безразличие, но отточенное, элегантное, с привкусом презрения к миру, который недостаточно интересен.

Маре искала серо-стальной. Нашла серый. Тот же серый. Тот же плоский, неразличимый серый, что и у хандры.

Она открыла глаза. Посмотрела на таблицу. Строка 26: хандра. Строка 27: сплин. Два разных слова. Два разных определения. Два разных цвета.

Один серый.

Маре откинулась на спинку стула и некоторое время просто смотрела на экран. Цифры, строки, столбцы. Данные. Она любила данные – они не лгали, не утешали, не отводили взгляд. Данные говорили: хандра и сплин – теперь одно. Два острова, между которыми была протока, засыпаны. Стали полуостровом. Потом – мысом. Потом – просто береговой линией, без различимого контура.

Она записала: «Хандра/сплин: различие УТРАЧЕНО. Оба – серый, плоский, без характерных признаков. Впервые зафиксировано слияние двух ранее различимых категорий. Дата: 15 апреля».

Дата. Маре посмотрела на запись и поняла: это начало. Не начало процесса – процесс, судя по всему, шёл уже давно. Но начало документации. Начало списка потерь. С этого момента – каждая утраченная разница будет зафиксирована, датирована, описана. Не потому что это поможет – она не знала, поможет ли. Потому что это единственное, что она умела: называть.

Она продолжила тест. Скорбь – присутствовала, но размыта. Горе – присутствовало, ослаблено. Saudade – португальская тоска по отсутствующему, по утраченному раю – почти не различалась от обычной тоски. Hiraeth – валлийская тоска по дому, которого, возможно, не существует – бледное пятно, контуры без заливки. Sehnsucht – немецкое томление по недостижимому – держалось лучше других, 65-70 процентов, возможно потому что Маре жила в немецкоязычном окружении и слово было привычным, как мебель.

Mono no aware – «патетика вещей», японское чувство хрупкой красоты бренного – Маре закрыла глаза и долго искала: прозрачный розовый, как лепестки сакуры на воде. Не нашла. Нашла розоватый, но без прозрачности, без глубины, без того ощущения двойного дна, которое отличало mono no aware от простого восхищения красотой. Розоватый – и всё.

Она записала результат. Встала, прошла на кухню, налила ещё кофе. Руки были спокойны – тремор вчерашнего вечера не вернулся. Тело приняло новость раньше сознания и уже адаптировалось. Так бывает: первый шок – физиологический, адреналин и кортизол; потом организм откалибровывается, решает, что угроза не смертельна, и переключается в режим повседневного функционирования. Маре знала этот механизм. Знала, что спокойствие рук – не мужество, а биохимия.

Вернулась за стол. Посмотрела на результаты.

Из четырнадцати протестированных подкатегорий грусти:

– Полностью утрачены (белое пятно): 0 – Слияние двух категорий в одну: 1 (хандра/сплин) – Значительно ослаблены (ниже 50%): 4 – Умеренно ослаблены (50-70%): 7 – Относительно стабильны (выше 70%): 2