Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 10)

Она вернулась к столу и написала в дневнике:

«Начинаю систематическую документацию. С этого дня – ежедневно: минимум десять категорий. Фиксирую состояние каждой. Присваиваю дату и процент интенсивности. Если есть слияния – фиксирую.

Это не лечение. Это инвентаризация. Я считаю то, что осталось, пока остальное уходит.

Зачем? Потому что если я не посчитаю – никто не узнает, что оно было. И тогда – его не было. А оно было. Было. И я хочу, чтобы это где-то осталось».

Она перечитала и добавила: «Даже если "где-то" – это только мой жёсткий диск».

Клиника доктора Рисслер располагалась в здании, которое когда-то было чем-то другим – банком, страховой компанией, чем-то, требующим мраморных лестниц и высоких потолков. Теперь мраморные лестницы были разделены гипсокартонными перегородками на кабинеты, а потолки нависали над ними с выражением оскорблённого достоинства. Маре поднималась на третий этаж, придерживая руку на перилах – не потому что боялась упасть, а потому что перила были прохладными, и прохлада была настоящей, физической, не требующей цвета.

Приёмная. Стулья вдоль стены – стандартные медицинские, с металлическими ножками и обивкой цвета несвежего лосося. Журнальный столик с журналами полугодовой давности. За стойкой – медсестра, молодая, с волосами, собранными в пучок такой тугой, что у Маре заболели корни волос от одного взгляда.

– Доктор Северин? Присядьте, пожалуйста. Доктор Рисслер примет вас через десять минут.

Маре села. Рядом – пустой стул, на один дальше – подросток. Мальчик, четырнадцать-пятнадцать лет. Худой, с угловатыми плечами, которые казались слишком широкими для тонкого туловища, – так бывает в этом возрасте, когда скелет растёт быстрее мышц. Тёмные волосы, коротко стрижены, неаккуратно – как если бы он стригся сам или позволил кому-то нетерпеливому. Он сидел очень прямо, руки – на коленях, ладонями вниз, пальцы чуть растопырены, как если бы он считал давление воздуха между ними. Не смотрел по сторонам. Не смотрел в телефон. Смотрел прямо перед собой, на стену, где висел анатомический плакат – сагиттальный разрез головного мозга, раскрашенный в учебные цвета.

Маре невольно проследила его взгляд. Плакат: мозжечок (зелёный), лобные доли (голубой), таламус (оранжевый), мозолистое тело (жёлтый). Стандартная цветовая схема из каждого учебника по нейроанатомии. Маре знала этот плакат – или его близнеца – со студенческих времён. Раньше учебные цвета мозга вызывали у неё сложную реакцию: иронию (лёгкий жёлто-зелёный) плюс профессиональную снисходительность (сухой коричневый) – потому что раскрашивать мозг в учебные цвета было примерно так же адекватно, как раскрашивать океан в голубой. Мозг не был голубым и зелёным. Мозг был – всем.

Сейчас плакат был просто плакатом.

– Доктор Северин?

Маре вздрогнула. Медсестра кивнула в сторону коридора.

Кабинет Рисслер был маленьким – настолько, что три человека одновременно чувствовали бы себя в нём как в лифте. Одно окно, стол, два стула, кушетка, компьютер и портативный МРТ-сканер в углу – не полноценный, исследовательского класса, но достаточный для скрининга. Рисслер сидела за столом, крутила ручку между пальцами – указательный и средний, левой руки, вращение по часовой стрелке, четыре оборота в секунду. Маре считала машинально.

– Маре. – Рисслер не здоровалась – начинала. Экономия времени. Экономия слов. Маре это ценила, хотя и понимала, что за экономией стоит расписание на двадцать пациентов в день, а не уважение к лаконизму. – Что на этот раз?

– Синестезия слабеет, – сказала Маре. Прямо. Без вступления. Рисслер ценила прямоту, как хирург ценит острый скальпель – за функциональность.

Ручка остановилась. Рисслер подняла глаза – серые, внимательные, с сеточкой морщин вокруг, которые появляются не от возраста, а от привычки щуриться на мониторы.

– Слабеет как?

– Цвета бледнеют. Некоторые категории – сливаются. Одна структурная категория – амбивалентность – утрачена полностью.

– С каких пор?

– Не знаю. Заметила – неделю назад. Процесс мог начаться раньше.

– Другие симптомы? Головные боли, нарушения зрения, координации?

– Нет.

– Сон?

– Плохой. Три-четыре недели. Поверхностный, без ощущения отдыха.

– Настроение?

– Ровное. – Маре подумала и добавила: – Подозрительно ровное. Я не уверена, что это хорошо.

Рисслер записывала. Быстро, от руки – она принципиально не пользовалась голосовым вводом. Говорила, что рука думает иначе, чем голос, и для клинических заметок это важно.

– Давайте посмотрим, – сказала она, поднимаясь.

МРТ. Маре знала процедуру: лечь, не двигаться, подождать, пока машина прочитает её мозг, как сканер читает штрих-код. Портативный сканер был тише полноразмерного, но всё равно гудел – низкий, ритмичный звук, вибрирующий в грудной клетке. Раньше этот звук был для Маре тёмно-фиолетовым, с пульсирующей текстурой. Сейчас – гудение. Машина работает. Магнитное поле считывает протоны водорода в тканях мозга, протоны отвечают, ответ преобразуется в изображение. Физика.

Двадцать минут.

Потом – за столом, перед монитором. Рисслер вывела на экран срезы. Маре смотрела на собственный мозг – сагиттальные, коронарные, аксиальные проекции. Серое вещество, белое вещество, желудочки, борозды, извилины. Знакомый пейзаж. Её территория.

Рисслер листала срезы. Молча. Ручка снова крутилась между пальцами – быстрее, чем обычно: шесть оборотов в секунду. Маре считала и ждала.

– Чисто, – сказала Рисслер наконец.

– Чисто?

– Никаких структурных аномалий. Никаких объёмных образований. Без признаков демиелинизации. Желудочки – норма. Серое вещество – норма. Белое – норма. – Она повернулась к Маре. – Мозг в порядке.

Маре смотрела на экран. Мозг в порядке. Структуры на месте. Никаких опухолей, никаких поражений, ничего, что могло бы объяснить исчезновение цветов. Она должна была почувствовать облегчение – и отчасти чувствовала: не цвет, но физиологический отклик, расслабление мышц плеч, замедление пульса. Но одновременно – и это было хуже – она чувствовала разочарование. Потому что диагноз – это объяснение. Объяснение – это контроль. Опухоль можно удалить. Демиелинизацию – лечить. А «мозг в порядке» означает – никто не знает, что не в порядке.

– Анализ крови? – спросила Маре.

– Сделаем. Гормоны, маркеры воспаления, витамины. Стандартный панель. – Рисслер помолчала. Ручка замерла – это было значимо; Рисслер останавливала ручку только когда формулировала что-то, что требовало точности. – Маре, я должна вам сказать: синестезия – не моя специальность. Она вообще мало чья специальность. То, что вы описываете – ослабление кросс-модальных ассоциаций – может иметь десятки причин, большинство из которых мы не умеем диагностировать. Хронический стресс. Гормональные изменения. Нарушения сна, если они длительные. Даже – банально – возраст.

– Мне тридцать восемь.

– Нейропластичность не ждёт пенсии. – Ручка снова закрутилась. – Я не говорю, что это возрастное. Я говорю – мы не знаем. МРТ чистый. Анализы посмотрим через неделю. Но скорее всего – они тоже будут в норме.

– И тогда?

– Тогда – нейропсихологическое тестирование. Направлю вас в Институт когнитивных исследований, у них есть протокол для синестетов. Полная батарея: цветовое восприятие, кросс-модальное маппирование, эмоциональная дифференциация. Если что-то покажет – будем работать.

– А если не покажет?

Рисслер посмотрела на неё. Прямо. Без жалости – жалость была бы оскорблением, и обе это знали.

– Тогда, возможно, вы просто устали, доктор Северин.

Маре уставилась на неё. «Просто устали». Два слова, которые обесценивали всё – четырнадцать протестированных подкатегорий, белые пятна, слияние хандры и сплина, утраченную амбивалентность. «Просто устали» – и всё встаёт на свои места. Плохой сон, стресс, развод два года назад, одиночество, работа. «Просто устали» – диагноз, который не требует лечения, только отпуск. Поезжайте на море. Выспитесь. Всё пройдёт.

Маре хотела возразить. Хотела сказать: я не устала. Я теряю себя. Но слова не выстроились – они разбрелись, как стадо без пастуха, каждое в свою сторону, и ни одно не годилось. «Теряю себя» – звучало как подростковый дневник. «Мои цвета исчезают» – звучало как начало хорошего стихотворения и плохого анамнеза. «Мне страшно» – звучало как правда, но правда без доказательств, а в кабинете невролога доказательства – это МРТ и анализы, не чувства.

– Спасибо, – сказала Маре. Встала.

Рисслер протянула ей направления – на кровь, на нейропсихологическое тестирование. Листки бумаги, подписи, печати. Материальные следы визита, который ничего не дал.

Маре вышла в коридор. Прошла мимо приёмной – медсестра с тугим пучком печатала что-то на компьютере, не поднимая головы. Стулья вдоль стены были почти пусты – только один занят: тем же подростком. Он всё ещё сидел прямо, руки на коленях, взгляд – на плакате с мозгом. Как если бы не сдвинулся с места за всё время, пока Маре была у Рисслер.

Она прошла мимо. Остановилась у лестницы. Начала спускаться.

– Извините.

Голос за спиной. Маре обернулась.

Подросток стоял в дверях приёмной. Он не смотрел на неё – смотрел чуть правее и ниже, на перила лестницы, как если бы разговаривал с ними. Руки – по швам, пальцы чуть шевелились, перебирая невидимые клавиши.