Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 12)

Лиам убрал планшет в рюкзак. Застегнул карман – тот, который был расстёгнут. Проверил: застёгнут ли. Проверил ещё раз.

– Я свободен по средам после четырёх, – сказал он. – И по субботам. Весь день по субботам.

Маре кивнула. Подросток – чёткое расписание, негнущиеся правила, мир, организованный в таблицы, – стоял перед ней и предлагал среду после четырёх. И это было, пожалуй, самым нормальным событием за последние две недели.

– Среда, – сказала Маре. – После четырёх.

Лиам кивнул. Повернулся, пошёл обратно в приёмную – его ещё не вызвали. Прямая спина, угловатые плечи, руки по швам. На пороге остановился, не оборачиваясь.

– Доктор Северин.

– Да?

– В вашей книге. Категория 412. Амбивалентность. Вы описываете её как двуцветную вертикаль с колеблющейся границей. – Он помолчал. – Я никогда не понимал, что это значит. Двуцветная вертикаль. У меня нет синестезии. Для меня амбивалентность – это когда два набора данных противоречат друг другу и я не могу решить, какой приоритетнее. Логический конфликт.

– И?

– И он тоже пропал, – сказал Лиам. – Логические конфликты стали проще. Раньше я мог держать в голове два противоречащих утверждения одновременно и не выбирать. Сейчас… одно из них всегда кажется очевидно правильным. Как если бы кто-то убрал сложность из уравнения. – Ещё пауза. – Мне это не нравится.

Он вошёл в приёмную и сел на тот же стул. Руки – на коленях. Взгляд – на плакате с мозгом. Как если бы разговора не было. Как если бы мир не сдвинулся на миллиметр.

Маре стояла на лестнице, одной рукой на прохладных перилах, и смотрела на его спину через дверной проём. Думала: он видит то же, что я. Другими глазами, другим мозгом, через другую оптику – но то же. Упрощение. Схлопывание. Мир, который теряет оттенки.

Она спустилась по лестнице – сто восемнадцать ступеней до выхода, нет, это другая лестница, здесь меньше, она не считала, потому что считала другое: двое. Мы двое. Не один. Не она одна, в своей квартире, с конвертом из налоговой и таблицей цветов. Двое. Разного возраста, с разными мозгами, с разными способами видеть мир – и оба видят одно.

На улице было солнечно. Апрель наконец стал апрелем – деревья вдоль улицы выбросили первые листья, бледно-зелёные, клейкие, с тем характерным весенним запахом, который Маре раньше видела как цвет молодого изумруда, прозрачного, со светом внутри. Сейчас – запах. Просто запах. Листья, фотосинтез, хлорофилл.

Она шла к дому и думала: записать. Всё записать. Разговор с Лиамом. Его данные – попросить прислать копию. Свои данные – продолжить тестирование. Среда после четырёх – прийти. Сравнить.

И ещё: позвонить Норе. Рассказать. Не о диагнозе (диагноза нет), не о МРТ (чисто), не о Рисслер («просто устали»). О Лиаме. О мальчике, который ведёт таблицы уже три месяца. О том, что не она одна.

Маре достала телефон. Нашла контакт: «Нора В.» с маленькой сосной. Набрала. Гудки.

– Ну? – сказала Нора вместо приветствия. – Что Рисслер?

– Мозг в норме. Анализы через неделю. Она сказала – «возможно, просто устали».

– Ты не просто устала.

– Нет, – сказала Маре. – Не просто.

Пауза.

– Нора, я встретила кого-то. В клинике. Мальчика, четырнадцать лет, с Аспергером. Он… – Маре подбирала слова. – Он тоже видит, что мир меняется. Не цвета – он видит по-другому. Структуры. Правила. Он говорит, что всё упрощается.

Молчание на том конце. Долгое.

– Маре, – сказала Нора наконец. Голос изменился – стал тише, медленнее, как если бы она сама прислушивалась к чему-то внутри. – Маре, я не хочу тебя пугать. Но…

– Что?

– Я… тоже. Кое-что. Я не была уверена, стоит ли говорить. Я думала, это из-за Эрика, из-за развода, из-за… – Она оборвала себя. – Вчера я переводила Хёг. Питера Хёга, «Смилла и её чувство снега». Знаешь, там есть фрагмент, где Смилла описывает тридцать типов снега – инуитские слова, каждое для своего вида. Я переводила его раньше, лет пять назад, на датский. Тогда я чувствовала каждое слово. Каждый тип снега – отдельный. Живой. Сейчас…

Она замолчала.

– Сейчас я перевела двадцать три из тридцати как «снег», – сказала Нора. – Просто «снег». И мне было всё равно.

Маре остановилась посреди тротуара. Люди обходили её – поток, привычный, городской. Она стояла с телефоном у уха и смотрела на клейкие бледно-зелёные листья над головой, и листья были просто листьями, и солнце было просто солнцем, и голос Норы в трубке – просто голосом.

Трое, подумала она. Нас трое.

Вечером она сидела за столом и заполняла дневник. Методично, аккуратно, как заполняют медицинскую карту – потому что это и была медицинская карта. Карта болезни, у которой не было названия, не было диагноза, не было врача. Только пациент, он же наблюдатель, он же протоколист.

«16 апреля. Визит к Рисслер. МРТ – чисто. Диагноз – отсутствует. Рекомендации – анализы, нейропсихологическое тестирование. Неофициальный диагноз – "усталость".

Встреча с Лиамом К. (14 лет, Аспергер). Ведёт независимые записи с января. Наблюдает упрощение социальных категорий – улыбки, интонации, правила иронии. Данные коррелируют с моими: утрата сложности, слияние различий. Его система наблюдения – структурная (правила, логика). Моя – перцептивная (цвета, текстуры). Разные инструменты, один результат.

Разговор с Норой. Нора – переводчик. Она тоже замечает: слова теряют различия. "Двадцать три из тридцати типов снега – просто снег". Её система наблюдения – лексическая (точность перевода). Третий инструмент, тот же результат.

Трое. Три разных мозга. Три разных способа видеть мир. Одно наблюдение: мир упрощается.

Это не усталость. Это не возраст. Это не индивидуальная патология.

Это – что-то. Что-то, чему у меня нет названия.

И я очень боюсь, что когда я найду название – будет поздно».

Она сохранила файл. Закрыла ноутбук. Выключила свет.

Легла. Закрыла глаза. Потянулась к индиго – вечерний ритуал, проверка пульса, рука на поручне в темноте.

Индиго был там. Бледный. Тише, чем вчера. Или ей казалось. Она не могла быть уверена – нет калибровочной шкалы для внутренних цветов, нет эталона в палате мер и весов, нет объективного «вот такой яркости должен быть индиго во вторник в десять вечера в апреле».

Она держалась за него. За то, что осталось. За бледный, разбавленный, просвечивающий цвет, которого нет в спектре и который мозг изобретает в зазоре между синим и фиолетовым.

Засыпая, она подумала: завтра – тест радости. Четырнадцать подкатегорий. Яркий жёлтый, тёплый жёлтый, оранжевый с искрами. Она заранее боялась результата – и боялась, что не сможет бояться.

За окном апрельская ночь была тёплой, мягкой, безразличной.

Глава 3: Видящие

Хельгу нашёл Лиам.

Маре так и не узнала, как именно – его объяснение было типично лиамовским: «Я разместил запрос на четырёх форумах по нейроатипичности. Формулировка: "Кто-нибудь замечает системное упрощение перцептивных и эмоциональных категорий в последние шесть-двенадцать месяцев? Ищу людей с документированными наблюдениями для сопоставления данных". Откликнулись двадцать три человека. Двадцать один – очевидная клиника: депрессия, биполярное расстройство, начальная деменция. Одна – рекламный бот. Одна – Хельга».

Это было в среду, на их третьей встрече – они уже выработали ритуал: кафе «Кант» на углу Музейной и Третьей, столик у окна, Лиам всегда приходил на семь минут раньше и сидел с планшетом, Маре приходила ровно в четыре. Кафе было неидеальным – шумное, с грохочущей кофемашиной, которая включалась каждые три минуты и заглушала половину разговора, – но Лиам выбрал его по трём критериям: расстояние (равноудалённое от его дома и от квартиры Маре), акустика (фоновый шум, как ни парадоксально, помогал ему сосредоточиться – белый шум глушил случайные звуки, которые его раздражали) и меню (в нём было ровно три напитка, которые он мог пить: вода, чёрный чай, апельсиновый сок из пакета).

– Хельга Нильсен, – сказал Лиам, глядя на свой планшет. – Сорок один год. Бывшая… – Он сверился с заметками. – Бывшая преподавательница скандинавской литературы. Сейчас не работает. Диагноз – посттравматическое стрессовое расстройство. Четыре года назад была на рождественском рынке в…

– Я знаю, – сказала Маре.

Она знала. Все знали. Грузовик, рождественский рынок, декабрь, одиннадцать погибших, сорок три раненых. Хельга – среди раненых: перелом таза, черепно-мозговая травма средней тяжести, три месяца в больнице. Маре помнила этот день – помнила цвет, который накрыл её, когда она увидела новости: грязно-бордовый с рваными краями, плотный, как мокрая глина. Ужас-за-других. Категория 197. Сейчас – она проверила, мысленно, автоматически – категория 197 была бледной. Держалась, но бледнела.

– Она ответила на мой запрос, – продолжил Лиам, – и прислала свои данные. Не в таблице – текстом. Длинным. Я перевёл в таблицу. Хотите посмотреть?

Маре посмотрела. Данные Хельги были другими – не цвета, не правила, а что-то третье. Хельга наблюдала за своими триггерами. У людей с ПТСР есть набор стимулов, вызывающих флешбэки: звуки, запахи, образы, ситуации. Хельга вела список своих триггеров – восемнадцать пунктов, от звука мотора грузовика до запаха глинтвейна – и отслеживала их интенсивность. С января по апрель семь триггеров ослабли до нуля. Не постепенно – каждый в течение одной-двух недель. Как если бы кто-то удалял их по одному, методично, по списку.