Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 14)

Маре думала: четверо. Синестет, теряющий цвета. Аутист, теряющий правила. Акустик, теряющий обертоны. Женщина с ПТСР, теряющая триггеры. Четыре разных мозга, четыре разных повреждения (если повреждения – у Маре и Лиама нет органических причин), четыре разных способа видеть мир. И одно общее: что-то исчезает. Что-то тонкое, что-то надстроенное, что-то, что делает восприятие не плоским, а объёмным.

– Можно я покажу? – сказал Лиам.

Он развернул планшет так, чтобы все видели. На экране – график. Четыре линии: красная (Маре, интенсивность синестетических откликов), синяя (Лиам, процент работающих социальных маркеров), зелёная (Хельга, количество активных триггеров) и жёлтая (Маркус, количество различимых обертонов).

Четыре разные шкалы. Четыре разных единицы измерения. Но когда Лиам нормализовал их – привёл к одному масштабу, от нуля до ста – линии оказались почти параллельны. Все четыре шли вниз. Примерно с одинаковым наклоном. Примерно с одного и того же времени – конец предыдущего года, начало текущего.

– Корреляция, – сказал Лиам. – Не причинность. Корреляция не доказывает причинность. Но четыре независимых набора данных с коэффициентом корреляции выше ноль-девяти – это статистически значимо.

Маре смотрела на график. Четыре линии, сходящиеся к одной точке – где-то внизу, за пределами текущего масштаба. К нулю. К пустоте. К миру, в котором нет обертонов и нет триггеров, нет цветов и нет правил ироний, нет категорий и нет различий.

Маркус смотрел на экран, прижимая правую руку левой, как будто боялся, что она потянется к графику и сотрёт его. Хельга смотрела на график неподвижным взглядом – тем взглядом, каким, вероятно, смотрела на рождественский рынок через окно торгового центра, ожидая удара, которого не последовало.

– Вы хотите сказать, – произнёс Маркус медленно, выверяя каждое слово, – что это происходит… не с нами. А с… – Он замолчал. Рука дрогнула. – Простите. Я теряю… мысль. Не слово – мысль. Как если бы она была слишком большая для… – Он сделал жест левой рукой – неопределённый, круговой. – Для того, что осталось.

– Это происходит с миром, – сказала Маре.

Слова вышли тихо – тише, чем она хотела. Кофемашина молчала, официант был далеко, и в этой крошечной паузе между шумами кафе фраза повисла, как нота в пустом зале. Маре услышала себя со стороны и подумала: это звучит безумно. Абсолютно, клинически безумно. «Мир меняется». Так говорят параноики. Так говорят шизофреники. Так говорят люди, которых увозят на скорой, завёрнутых в одеяло, с бегающими глазами, потому что мир изменился, и деревья следят, и правительство транслирует мысли.

Но параноики не ведут таблицы. Параноики не высчитывают коэффициенты корреляции. Параноики не говорят «данные не доказывают причинность».

– Это происходит с миром, – повторила она, увереннее. – Не с нами. Мы – четверо – видим это, потому что наши мозги устроены так, что мы замечаем. Я – потому что у меня синестезия. Лиам – потому что у него аутизм, и социальные правила для него осознанны, не фоновые. Маркус – потому что инсульт повредил те области, которые обычно маскируют изменения. Хельга – потому что ПТСР создаёт гипертрофированные категории, и когда они исчезают – это заметно.

– А остальные? – спросила Хельга. – Семь миллиардов остальных?

– Не замечают. – Маре взяла чашку, отпила кофе – холодный, горький, безвкусный. – Потому что для них это не изменение. Для них мир всегда был таким. Они не помнят, что «сплин» и «хандра» – разные вещи. Они не считали обертоны в голосе жены. Они не вели таблицу маркеров иронии. Для них ирония просто… перестала быть нужной. И они не заметили, когда она ушла, как не замечаешь, когда в привычный шум перестаёт вплетаться одна из частот. Если ты не акустик.

Маркус кивнул – медленно, тяжело, всем телом.

– Маскировка, – сказал он. – В акустике есть понятие. Маскировка. Громкий звук скрывает тихий. Если убрать тихий – человек с обычным слухом не заметит. Он слышит только громкий. А тренированный… – Он посмотрел на свои руки. – Тренированный заметит отсутствие.

– Мы замечаем отсутствие, – сказала Маре. – Вот кто мы.

Хельга смотрела на неё. Десять минут, которые она обещала, давно прошли. Она не ушла.

– Допустим, – сказала Хельга наконец. – Допустим, вы правы. Мир упрощается. Мы это видим, потому что наши мозги – сломанные, или особенные, или как хотите назовите – настроены на частоты, которые другие не слышат. Допустим. – Она подалась вперёд, голос стал жёстче. – Вопрос: почему?

Тишина.

– Я не знаю, – сказала Маре.

Хельга посмотрела на Лиама.

– Данных недостаточно, – сказал Лиам, не поднимая глаз.

Хельга посмотрела на Маркуса. Маркус покачал головой.

– Вот именно, – сказала Хельга. Откинулась на стуле. – Вы не знаете «почему». Вы знаете «что». Четыре графика, четыре линии, четыре набора субъективных наблюдений. Это не исследование. Это – четыре человека в кафе, которые рассказывают друг другу, что мир не такой, как раньше. – Она скрестила руки снова. – Знаете, сколько таких групп в интернете? «Мир изменился, и только мы это видим». Конспирологи. Уфологи. Плоскоземельщики. У них тоже данные. У них тоже корреляции. У них тоже…

– У них нет нормализованных кривых с коэффициентом выше ноль-девяти по четырём независимым переменным, – сказал Лиам. Ровно. Без обиды. Как поправляют арифметическую ошибку.

Хельга замолчала. Посмотрела на него – долго, внимательно. Лиам не замечал или не реагировал. Он смотрел на свой планшет, где график по-прежнему светился четырьмя линиями, сходящимися к нулю.

– Ладно, – сказала Хельга. Тон изменился – не потеплел, но что-то в нём сдвинулось, как если бы она перешла из режима допроса в режим брифинга. – Что вы предлагаете?

– Картографировать, – сказал Лиам.

Он переключил экран. Новый файл – пустой, с заголовком, который он, судя по метаданным, создал сегодня утром: «Карта ассимиляции. Версия 0.1».

– Четырёх наблюдателей мало, – сказал он. – Но четыре модальности – это четыре измерения. Цвет, структура, звук, реактивность. Если мы будем фиксировать ежедневно, с датами, с привязкой к конкретным категориям, – через месяц у нас будет карта. Не полная. Но… начало.

– Карта чего? – спросил Маркус.

– Того, что исчезает, – сказал Лиам. – И порядка, в котором исчезает. Если есть порядок – есть паттерн. Если есть паттерн – есть… – Он замолчал. Пальцы снова перебирали невидимые клавиши. – Есть что-то, что создаёт паттерн.

– Причина, – сказала Маре.

– Я не говорю «причина». Я говорю – что-то, что создаёт паттерн. Это не одно и то же. – Лиам повернул планшет к себе, начал печатать – быстро, двумя большими пальцами, не глядя на клавиатуру. – Структура данных: дата. Наблюдатель. Модальность. Категория. Статус. Интенсивность. Направление изменения. Примечания.

Маре смотрела, как он строит таблицу – ячейка за ячейкой, столбец за столбцом. Точность. Порядок. Контроль. Четырнадцатилетний мальчик, которому мир всегда казался хаосом необъяснимых правил, строил каркас для понимания хаоса. Делал то единственное, что умел: систематизировал.

– Я дам каждому доступ, – сказал Лиам, не поднимая головы. – Вносите данные каждый день. Я буду обрабатывать. Раз в неделю – сводный отчёт. Визуализация. Тренды.

Маркус смотрел на Лиама с выражением, которое Маре не могла до конца прочитать – но в котором, кажется, было что-то похожее на уважение. Уважение инженера к чужой системе.

– Мне нужно… объяснение, – сказал Маркус. – Для жены. Она спросит, зачем я каждый день… записываю. Что я ей скажу?

– Правду, – сказала Хельга неожиданно. Все посмотрели на неё. Она пожала плечами. – Что? Я не из тех, кто врёт близким. Скажите ей: «Мы четверо считаем, что мир упрощается, и мы пытаемся это задокументировать». Если она решит, что вы сошли с ума, – что ж. Но хуже, когда близкие узнают потом.

Маркус кивнул. Потом, тихо, обращаясь скорее к столу, чем к кому-то конкретному:

– Она тоже… изменилась. Трента. Моя жена. Я слышу – слышал – это в её голосе. Обертоны уходят. Она… проще. Спокойнее. Счастливее, может быть. – Он замолчал на мгновение, левая рука сжала правую. – Иногда я думаю: может, это хорошо. Может, она наконец… отпустила. Все эти годы после моего инсульта – она боялась. За меня, за нас. Я слышал её страх в каждом слове. И теперь – не слышу. Потому что его нет. – Он поднял голову. – Но что, если его нет не потому, что она перестала бояться? А потому, что она перестала… мочь?

Никто не ответил. Кофемашина загрохотала снова, заполнив паузу механическим рёвом. Маре смотрела в окно – улица, прохожие, обычный субботний полдень. Люди шли мимо, разговаривали, смеялись. Нормальные люди. Счастливые, может быть. Или не счастливые – просто идущие. Она смотрела на них и думала: вы тоже? Вы тоже теряете обертоны, и цвета, и оттенки улыбок – и не замечаете? Или замечаете – но не знаете, что заметили? И списываете на усталость, на возраст, на «мир всегда был таким»?

– Ещё кое-что, – сказал Лиам. Голос – тот же, ровный, без модуляций. Но Маре, за три недели знакомства, научилась различать его оттенки – не цветовые, конечно; скорее ритмические. Когда Лиам волновался, его речь замедлялась на четверть секунды между фразами. Сейчас – замедлилась. – Я проанализировал порядок исчезновения. Не у нас – в целом. На основе наших данных и данных из открытых источников. Статистика запросов в поисковых системах. Частота использования слов в социальных сетях. Продажи книг.