Эдуард Сероусов – Граница (страница 6)

Кого – стёрла?

Лира закрыла глаза. Сделала вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Не сейчас. Не время.

У неё – выступление через два часа. Сотни людей, журналисты, камеры. Она должна быть собранной, уверенной, убедительной.

Она должна быть маской.

Планёрка прошла штатно. Десять человек вокруг овального стола, отчёты о ситуации в разных секторах, обсуждение предстоящих мероприятий. Марк – старший инженер, восемь лет стажа, глаза, которые уже почти не видели лиц, – говорил о новом шве в промышленной зоне: легальное редактирование, медицинский случай, одобрено МАГ после долгих судебных разбирательств.

– Нужна верификация, – сказал он, глядя куда-то мимо Лиры. – Через два дня. Можешь взять?

– Да, – ответила она. – После обеда сегодня.

– Хорошо. Возьми кого-нибудь из молодых. Пусть учатся.

Лира кивнула. Молодые инженеры – те, у кого меньше двух лет стажа – всегда работали в паре со старшими. Частично – для обучения. Частично – для безопасности. Никто не погружался в одиночку, если можно было этого избежать.

После планёрки – полчаса на подготовку к выступлению. Лира просмотрела тезисы, освежила в памяти ключевые аргументы. Всё то же, что она говорила десятки раз: редактирование – убийство, реальность – священна, прошлое – неприкосновенно.

Слова, в которые она когда-то верила.

В которые – должна была верить до сих пор.

В 10:25 она спустилась в пресс-зал – бывший лекционный зал музея, со сценой и рядами кресел. Зал был полон: журналисты с камерами и диктофонами, представители МАГ в строгих костюмах, просто люди – те, кого волновала тема, кто хотел услышать позицию Архивариусов из первых уст.

Лира вышла на сцену. Прожекторы ослепили на мгновение – потом глаза привыкли. Лица в зале – размытые пятна. Она не видела их, и это, как ни странно, помогало.

Подиум. Микрофон. Стакан воды на столике.

– Добрый день, – сказала она, и голос прозвучал ровно, уверенно. Голос, который она научилась надевать вместе с маской. – Спасибо, что пришли.

Речь была отработана до автоматизма. Лира произносила слова, не думая о них, позволяя языку и губам работать самостоятельно, пока сознание – отстранённо, почти безучастно – наблюдало со стороны.

– Каждое редактирование – это не просто изменение данных. Это убийство. Убийство человека, который никогда не узнает, что его убили. Убийство памяти, которая никогда не поймёт, что её стёрли.

Зал слушал. Камеры записывали. Журналисты строчили в блокнотах.

– Мы, Архивариусы, стоим на страже не просто фактов – мы стоим на страже существования. Реальность священна. Прошлое неприкосновенно. Мы не имеем права решать, что было, а чего не было. Не имеем права стирать чью-то жизнь потому, что она неудобна.

Она сделала паузу. Отпила воды. Посмотрела в зал – на размытые лица, на пятна света и тени.

Я убила своего брата, – подумала она.

Мысль возникла сама – ниоткуда, из той глубины, где жили вещи, которые она не позволяла себе думать.

Брата?

У неё был брат?

Она не помнила. Не могла вспомнить. Но слово – брат – отозвалось чем-то внутри, резонансом, болью.

– …и поэтому мы призываем к ужесточению контроля, – продолжала она, не сбиваясь, не показывая того, что творилось внутри. – К более строгому лицензированию. К расширению полномочий МАГ. Каждый случай редактирования должен рассматриваться не как техническая процедура, а как потенциальное убийство. С соответствующей ответственностью.

Аплодисменты. Она закончила – кивком, полуулыбкой, – и сошла со сцены.

В кулуарах – рукопожатия, короткие разговоры, обмен визитками. Лира двигалась на автопилоте, говоря правильные слова правильным людям, улыбаясь, когда требовалась улыбка, серьёзнея, когда требовалась серьёзность.

Внутри – хаос. Мысль о брате не отпускала, крутилась, как заноза под ногтем.

У меня был брат. Его звали…

Пустота.

Он был… он любил…

Пустота.

Я его…

Пустота. Провал. Рубец.

Она извинилась перед очередным собеседником – кажется, журналистом, кажется, он спрашивал что-то о законопроекте – и вышла из зала. Коридор. Туалет. Закрытая дверь кабинки. Руки на коленях. Голова опущена.

Дышать. Просто дышать.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Она не плакала. Не умела плакать – разучилась где-то между вторым и третьим годом работы. Слёзы требовали чего-то, чего у неё больше не было: доступа к эмоциям, которые она научилась запирать.

Но внутри – там, где не работали техники саморегуляции, – что-то кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

К обеду она пришла в себя. Вернее – собрала себя обратно, как собирают разбитую вазу: осколки на месте, но трещины видны.

В столовой – тот же кофе, тот же салат, то же безразличие к вкусу. Еда была топливом, не удовольствием. Она ела, потому что тело требовало, потому что без еды не сможет работать.

Рядом – Марк. Он сел напротив, со своим подносом, и какое-то время они молчали, занятые едой.

– Хорошее выступление, – сказал он наконец. – Я слышал конец. Убедительно.

– Спасибо.

– Ты в порядке? Выглядишь… уставшей.

Лира подняла глаза. Марк смотрел мимо неё – он не мог смотреть на неё, не видел её лица, – но голос был участливым.

– Плохо спала, – сказала она. – Кошмары.

– А. – Он кивнул, понимающе. – Знакомо. У меня было такое на третьем году. Потом прошло.

– Как?

– Само. Или я привык. Сложно сказать.

Она не ответила. Привыкнуть к кошмарам – это как привыкнуть к хронической боли. Не проходит, просто перестаёшь замечать.

– Если хочешь, – добавил Марк, – могу взять сегодняшнюю верификацию. Ты отдохни.

– Нет. Справлюсь. Но спасибо.

Он пожал плечами – жест, который она прочитала по движению силуэта.

– Как хочешь. Но если что – говори.

После обеда – верификация. Лира взяла с собой Эви Сато – молодую инженершу, меньше года стажа, яркую и энергичную. Эви восхищалась Лирой – это было очевидно по голосу, по манере держаться, по вопросам, которые она задавала. Восхищение, которое Лира не заслуживала.

Если бы ты знала, – думала она, слушая, как Эви рассуждает о важности работы, о миссии, о долге.

Если бы ты знала, что твой идеал – лжец и, возможно, убийца.

Верификация прошла штатно. Шов – чистый, аккуратный. Работа сертифицированного инженера, не халтура. Пациент – младенец, теперь здоровый, без генетического дефекта, который должен был убить его к пяти годам.

Лира смотрела на данные и думала: это – правильное редактирование. Если редактирование вообще может быть правильным. Ребёнок будет жить. Расти. Играть, учиться, любить. Благодаря тому, что кто-то залез в его информационный код и вырезал дефектную строчку.

Где граница? Где проходит линия между спасением и убийством?