Эдуард Сероусов – Граница (страница 5)

Мы – проекции, – подумала Лира. – Информация на границе. И кто-то – или что-то – может нас переписать.

Она допила кофе. Поставила чашку в раковину. Посмотрела на часы: 7:31. Пора.

У двери – куртка, сумка, телефон. Ключи. Пропуск в штаб-квартиру.

Лира вышла, не оглядываясь на фотографию на полке.

Но образ – размытый силуэт между мамой и ею-подростком – остался. Засел где-то в подкорке, как заноза, которую невозможно вытащить.

Метро в это время – переполненное. Час пик, толпы людей, запах пота и дешёвого кофе. Лира стояла у двери, держась за поручень, и смотрела в никуда.

Вокруг – лица. Десятки, сотни лиц. Для неё – размытых, неразличимых. Прозопагнозия прогрессировала медленно, но неуклонно: год назад она могла узнать коллегу в толпе, теперь – только по голосу или одежде. Ещё через год – может быть, и этого не останется.

Цена профессии.

Каждый нырок – каждая Расшивка – отнимает что-то. Не сразу, не всё, но понемногу, неумолимо. Сначала – мелочи: вкус любимого блюда, мелодия песни, лицо старого друга. Потом – больше. Воспоминания о детстве. Умение играть на инструменте. Способность видеть сны.

Лира не помнила свою бабушку. Не помнила, как выглядел отец, пока не смотрела на фотографии. Не помнила, когда научилась плавать и научилась ли вообще.

Рубцы. Шрамы на ткани памяти. За каждое редактирование – плата. Чем глубже нырок, тем выше цена.

Она стала инженером, чтобы спасти…

Мысль оборвалась. Лира нахмурилась, пытаясь ухватить её за хвост.

Она стала инженером, чтобы спасти кого-то. Она это знала. Чувствовала – где-то на уровне инстинкта, на уровне телесной памяти. Это была не карьера, не призвание, не случайный выбор. Это была цель. Конкретная, определённая цель.

Но когда она пыталась вспомнить какую – пустота. Тот же провал. Та же рубцовая ткань.

Как будто она стёрла не только объект, но и причину.

Поезд качнулся. Голос из динамиков объявил следующую станцию. Лира посмотрела на табло: ещё три остановки.

На стене вагона – реклама. Большой плакат, яркие цвета, контрастирующие с серостью вокруг.

«Чувствуете, что потеряли кого-то? Вы не одиноки. Линия поддержки МАГ: 800-555-0147. Анонимно. Бесплатно. Круглосуточно».

Под плакатом – логотип Международного агентства границы: стилизованная сфера, опоясанная двумерной сеткой.

Лира смотрела на плакат и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Линия поддержки. Для тех, кто чувствует, что потерял кого-то. Для тех, кто не может вспомнить – кого.

Сколько их? Сколько людей в этом городе, в этой стране, в этом мире просыпаются с ощущением пустоты, которую не могут назвать? Сколько смотрят на фотографии с размытыми силуэтами и не понимают, кого видят? Сколько плачут по ночам, не зная – о ком?

Горе без объекта. Так это называлось в учебниках. Феномен, описанный в первые годы после открытия. Эмоциональный отклик на стирание: субъект ощущает потерю, но не может идентифицировать её источник. Память о событии уничтожена, но эмоциональный след – остался.

Как фантомная боль в ампутированной конечности. Болит то, чего нет.

Следующая станция. Двери открылись, часть пассажиров вышла, другая часть вошла. Толпа сместилась, перераспределилась. Лира переступила с ноги на ногу.

На противоположной стене – граффити. Поверх какой-то старой рекламы, грубо, размашисто:

«МЫ – ЧЕРНОВИК».

Символ Редакторов – спираль, разрывающая сама себя – в углу.

Лира отвернулась.

Редакторы. Радикальное крыло. Те, кто считал, что реальность можно и нужно переписывать. Что страдание – баг, не фича. Что если мы – информация, то имеем право на патч.

Она понимала их логику. В каком-то смысле – даже сочувствовала. Мир несправедлив. Дети умирают от рака. Случайные аварии калечат жизни. Войны, катастрофы, болезни – всё это можно было бы отменить. Переписать. Создать лучшую версию реальности.

Но цена…

Она знала цену. Лучше многих.

Поезд остановился. Её станция. Лира протиснулась к выходу, поднялась по эскалатору, вышла на улицу.

Свежий воздух – относительно свежий, городской, с примесью выхлопных газов и чего-то химического от ближайшего завода. Небо – всё такое же серое, низкое. Моросил дождь, мелкий, почти незаметный.

На углу – индикатор ряби. Столб с тремя лампами: зелёная, жёлтая, красная. Сейчас горела зелёная – стабильно, ровно.

Лира прошла мимо, отметив машинально: всё в порядке. Никаких редактирований в радиусе пятидесяти километров за последние сутки. Или, по крайней мере, никаких крупных.

До штаб-квартиры – десять минут пешком. Она шла привычным маршрутом, не думая о дороге, позволяя ногам нести её автоматически.

В голове – всё тот же образ. Размытый силуэт. Голос из сна: ты меня забыла.

Кого?

Кого она забыла?

Штаб-квартира Архивариусов располагалась в здании бывшего музея естественной истории – величественном строении начала XX века, с колоннами, лепниной и скульптурными группами на фасаде. Ирония не ускользала ни от кого: хранители прошлого обосновались в здании, посвящённом прошлому. Хранители реальности – среди чучел вымерших животных и скелетов давно мёртвых существ.

Лира поднялась по широким ступеням, кивнула охраннику у входа – он кивнул в ответ, узнавая её не по лицу, конечно, а по пропуску, – и вошла внутрь.

Главный холл музея почти не изменился со времён его первоначального назначения. Высокий потолок со стеклянным куполом, мраморный пол, и в центре – скелет диплодока: тридцать метров от головы до хвоста, древние кости, собранные в анатомически верную конструкцию.

На стене за скелетом – девиз Архивариусов, выложенный бронзовыми буквами:

«МЫ ХРАНИМ ТО, ЧТО БЫЛО. ДАЖЕ ЕСЛИ ОНО ВЫМЕРЛО».

Лира прошла через холл, не поднимая глаз на диплодока. Она видела его сотни раз, и с каждым разом он напоминал ей: вымирание необратимо. Что ушло – то ушло. Нельзя вернуть динозавров, нельзя вернуть мамонтов, нельзя вернуть тех, кого стёрли.

Можно только – хранить память. Если она осталась.

Коридор налево, лестница вверх, ещё один коридор. Мимо витрин с чучелами птиц, мимо стендов с окаменелостями, мимо кабинетов с табличками: «Отдел мониторинга», «Аналитический центр», «Архив инцидентов».

Её собственный кабинет был небольшим – бывшее подсобное помещение, переоборудованное в офис. Стол, компьютер, два стула, шкаф с папками. На стене – сертификат о лицензии МАГ, фотография выпуска её курса, карта города с отмеченными «швами».

Она села за стол. Включила компьютер. Посмотрела на расписание дня.

9:00 – планёрка. 10:30 – публичное выступление (пресс-зал). 13:00 – обед. 14:00 – верификация шва (сектор 7). 17:00 – отчёт.

Публичное выступление. Она почти забыла.

Каждые две недели Архивариусы проводили открытые мероприятия: пресс-конференции, лекции, дискуссии. Часть работы по связям с общественностью: показать людям, что организация существует, что она делает важное дело, что её стоит поддерживать – финансово, политически, морально.

Лира была одним из публичных лиц движения. Молодая, фотогеничная, с безупречным послужным списком. Идеальный образ: инженер, который мог бы редактировать, но выбрал не делать этого. Который защищает реальность, а не переписывает её.

Если бы они знали, – подумала она, и мысль оставила горький привкус.

Если бы они знали, что она сделала.

Что она – возможно – сделала.

Она не была уверена. Не могла быть уверена. Память о том инциденте была… повреждена. Фрагментарна. Как будто кто-то вырезал куски и склеил оставшееся, не заботясь о связности.

Год назад. Рутинная калибровка. Ничего особенного в расписании.

А потом – пустота. Провал. И фотография с размытым силуэтом, и медведь на подоконнике, и ощущение потери, которое не отпускало.

Она не помнила, что произошло. Но чувствовала – что-то произошло. Что-то страшное.

Ты меня забыла.

Голос из сна. Мужской. Молодой.

Кто-то, кого она знала. Кого любила?