Эдуард Сероусов – Граница (страница 4)
Но обычно она помнила их содержание. Обычно могла пересказать – хотя бы себе, хотя бы в общих чертах. Погоня, падение, экзамен, к которому не готовилась, – стандартный набор подсознательных страхов, ничего особенного.
Сейчас – пустота. Ощущение без образа. Тоска без объекта. Как будто что-то важное ускользнуло, растворилось в момент пробуждения, оставив только эхо.
Слова всплыли сами – и Лира не была уверена, слышала ли она их во сне или придумала только что. Граница между сновидением и явью размылась, и она не знала, с какой стороны находится.
Часы на тумбочке показывали 6:47. До будильника – тринадцать минут. Можно закрыть глаза, попытаться урвать ещё немного сна.
Она не стала.
Вместо этого – встала. Ноги коснулись холодного пола, и это ощущение – конкретное, физическое, неоспоримо реальное – помогло. Заземлило. Вернуло в тело, которое иногда казалось чужим, особенно по утрам, особенно после таких снов.
Ванная. Зеркало. Лицо.
Лира Вэн, тридцать два года. Коротко стриженные тёмные волосы – практично, удобно под нейрокорону. Глаза – серо-зелёные, не фокусируются на отражении так, как должны бы. Ранняя прозопагнозия, профессиональная деформация: лица начали расплываться год назад, пока только чужие, пока только в толпе, но это вопрос времени. Скоро – все.
Шрам на левом виске – бледный, почти незаметный. Неудачная калибровка в первый год. Микроигла сместилась, задела сосуд. Ничего серьёзного, говорили врачи. Косметический дефект, говорили они. Как будто шрам – только на коже.
Тени под глазами – фиолетовые, глубокие. Она выглядела старше своих лет. Все инженеры выглядят старше, – это была расхожая шутка, – потому что каждый нырок крадёт немного будущего и добавляет к прошлому.
Вода из крана – холодная, обжигающе холодная. Лира плеснула в лицо, потом ещё раз. Капли стекали по подбородку, падали на футболку, в которой она спала.
Голос в голове – не её. Чей тогда? Мозг не генерирует незнакомые голоса. Всё, что мы слышим во сне, – компиляция услышанного наяву. Она где-то слышала этот голос. Мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой.
Она не могла вспомнить где.
Квартира была маленькой – сорок три квадратных метра на семнадцатом этаже типового комплекса. Одна комната, кухня-ниша, ванная, прихожая. Стандартная планировка, стандартная отделка, стандартная мебель.
Лира жила здесь четвёртый год и за это время не повесила ни одной картины.
Это не было сознательным решением – или было, но не формулировалось как решение. Просто каждый раз, когда она думала о том, чтобы купить что-нибудь для украшения, – плакат, фотографию, хотя бы календарь, – что-то внутри сжималось и отталкивало эту мысль. Зачем? Для кого? Она проводила здесь ночи и редкие выходные, всё остальное время – на работе. Квартира была не домом, а местом для сна. Перевалочным пунктом между сменами.
Белые стены. Серый ламинат. Диван – чёрный, кожаный, неудобный. Стол у окна, ноутбук на столе. Кухня – плита, которой она почти не пользовалась, холодильник с готовой едой в контейнерах. Минимум вещей, минимум привязанностей. Так проще. Так безопаснее.
Так – правильно.
Она прошла в гостиную, на ходу натягивая халат. Свет из окна – всё тот же серый, пасмурный. Город внизу просыпался: далёкий гул машин, приглушённый сирен скорой где-то на соседней улице.
И тогда она увидела фотографию.
Она стояла на полке у стены – единственный личный предмет во всей квартире. Лира проходила мимо неё каждый день, несколько раз в день, и каждый раз взгляд зацеплялся – на секунду, на долю секунды – и скользил дальше.
Сегодня – остановился.
Фотография была старой, лет пятнадцать как минимум. На ней – женщина: мама, моложе, чем Лира помнила, с тёмными волосами до плеч и улыбкой, которую она давно разучилась носить. Рядом – девочка-подросток: сама Лира, четырнадцать или пятнадцать, угловатая, неловкая, с выражением лица, которое должно было выглядеть взрослым, а выглядело растерянным.
И третий. Между ними.
Размытое пятно.
Лира взяла фотографию в руки. Стекло было холодным, рамка – дешёвой, пластиковой. Она смотрела на пятно и пыталась понять, что видит.
Силуэт. Определённо – силуэт человека. Рост – выше неё-подростка, ниже мамы. Плечи, голова. Но там, где должны были быть черты лица, – ничего. Размытость, как будто кто-то провёл ластиком по ещё влажной фотографии. Не полностью стёр, а именно размазал – оставив намёк на присутствие, но убрав всё, что делало это присутствие конкретным.
Кто это?
Она задавала себе этот вопрос не первый раз. Не первый десяток раз. Но сегодня – после сна, после голоса, после слов
Лира попыталась вспомнить. Напрягла память, как мышцу, как инструмент, который можно заставить работать усилием воли.
Ничего.
Пустота. Провал. Как будто часть её прошлого вырезали – аккуратно, хирургически – и на месте раны выросла рубцовая ткань, не болезненная, но и не способная чувствовать.
У неё были фотографии этого периода – немного, но были. На всех – то же самое. Размытый силуэт там, где кто-то стоял. Тень там, где кто-то сидел. Как будто человек был – и одновременно не был. Как будто реальность не могла решить, существовал он или нет.
Но анахронизмы – вещи. Предметы. Не люди.
Люди не мерцают. Люди либо есть, либо их нет.
Если только…
Она поставила фотографию обратно на полку. Руки – заметила – слегка дрожали. Это могло быть от холода. Могло быть от недосыпа. Могло быть от кофеина, которого она ещё не выпила, но к которому организм уже привык и требовал.
Или от чего-то другого.
От ощущения, что она стоит на краю пропасти и смотрит вниз, и где-то там, в темноте, что-то смотрит в ответ.
На подоконнике в спальне сидел плюшевый медведь.
Лира не помнила, откуда он взялся. Не помнила, когда появился, кто его подарил, почему он до сих пор здесь. Она пыталась вспомнить – несколько раз, в редкие моменты, когда мысль задерживалась на нём дольше обычного, – и каждый раз упиралась в ту же пустоту, в тот же провал.
Медведь был старым. Потёртый мех, когда-то коричневый, теперь – неопределённо-серый. Пуговичные глаза – один чуть выше другого, как будто пришивали в спешке. Шов на животе, аккуратно заштопанный синей ниткой.
Сейчас он был цел.
Лира стояла в дверях спальни и смотрела на него. Обычный плюшевый медведь. Игрушка из детства – чьего-то детства, может быть, её, может быть, нет.
Она отвернулась, чтобы взять одежду из шкафа.
Краем глаза – движение. Не движение, нет. Смещение. Как будто картинка дрогнула, как будто реальность моргнула.
Она обернулась.
Медведь был распорот. Шов на животе – разошёлся, вата торчала наружу, грязно-белая, спутанная. Один глаз – тот, что выше – висел на нитке, покачиваясь.
Лира не двигалась. Не дышала.
Это случалось и раньше. Она знала. Привыкла – насколько можно привыкнуть к тому, что игрушка на твоём подоконнике переключается между состояниями, как сломанный светофор. Первые месяцы она думала, что сходит с ума. Потом – что это какой-то трюк, чья-то злая шутка. Потом – просто перестала думать.
Анахронизм.
Объект, затронутый некачественным или прерванным редактированием. Квантовая суперпозиция, не завершившая декогеренцию. Существует в двух состояниях одновременно – и ни в одном из них.
Профессиональная часть сознания выдавала определения, как автомат выдаёт сдачу. Но другая часть – та, что просыпалась по ночам от кошмаров без лица, – знала: это не просто объект. Это след. Память о чём-то – о ком-то – кого не должно было быть.
Она моргнула.
Медведь снова был цел. Шов – на месте, аккуратный, синий. Оба глаза – пришиты, смотрят прямо.
Лира отвернулась. Взяла одежду. Вышла из спальни, не оглядываясь.
В ванной – горячий душ, слишком горячий, почти обжигающий. Вода смывала остатки сна, остатки кошмара, остатки мыслей о фотографиях и медведях. Она стояла под струёй и считала: вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Техника, которую когда-то показал психолог из МАГ – обязательные сессии для всех инженеров, раз в три месяца.
«Вы испытываете тревогу, – говорил он, глядя в свои записи, а не на неё. – Это нормально для вашей профессии. Важно иметь инструменты саморегуляции».
Инструменты саморегуляции. Как будто её тревога – поломанный механизм, который можно починить правильной отвёрткой.
Она вышла из душа. Вытерлась. Оделась: чёрные брюки, серый свитер, удобная обувь. Ничего яркого, ничего заметного. Форма человека, который не хочет привлекать внимание.
На кухне – кофе из капсульной машины. Чёрный, без сахара. Контейнер с овсянкой из холодильника – вчера приготовила, позавчера забыла съесть. Теперь – завтрак.
Она ела, стоя у окна, глядя на город внизу. Серые здания, серое небо, серые улицы. Люди – маленькие фигурки, спешащие по своим делам. Они не знали. Большинство из них – не знали. Жили в мире, который казался им прочным и надёжным, не подозревая, что под тонким слоем привычной реальности – бездна.