Эдуард Сероусов – Граница (страница 20)

А вдруг он поймает?

Голос Томаша – детский, звонкий – всё ещё звучал в ушах. Как будто он был здесь, рядом, как будто стоило протянуть руку – и она коснётся его волос, мягких и влажных.

Она лежала в темноте. Потолок – знакомый, с трещиной в углу. Стены – белые, пустые. Квартира – та же, что всегда. Место для сна, не для жизни.

Щёки были мокрыми.

Она плакала во сне. Опять. Или – всё ещё. Время размылось, граница между архивом и сном, между прошлым и настоящим – исчезла.

Томаш.

Теперь она помнила. Не всё – но достаточно. Снежки. Крепость. Его смех.

Кидаю снежок богу.

Маленький мальчик, который верил в невозможное. Который думал, что бог одинок и хочет поиграть.

А вдруг он поймает?

Лира села. Ноги опустились на холодный пол – тот же жест, что утром, что всегда. Но сейчас – другой. Сейчас она знала, что потеряла.

Она встала. Подошла к окну.

Город внизу – ночной, спящий. Редкие огни, пустые улицы. Часы показывали 3:47. Время, когда мир принадлежит бессонным и призракам.

Я не дам тебе умереть.

Обещание четырнадцатилетней девочки. Обещание, которое она помнила – теперь помнила – с кристальной ясностью.

Она стала инженером, чтобы его выполнить. Научилась видеть границу, редактировать реальность, переписывать информацию. Всё – ради него. Ради брата, который кидал снежки богу.

И что она сделала?

Не спасла его. Не вылечила. Не переписала его болезнь.

Стёрла.

Слово было острым, как нож. Резало изнутри.

Она не дала ему умереть. Нет. Она сделала хуже. Сделала так, что его никогда не было. Сделала так, что снежки летели в небо без него, что крепость Снежинск никогда не существовала, что мама ставит три тарелки и не понимает – почему.

Я не дала ему умереть – я его уничтожила.

Разница. Огромная, непреодолимая разница.

Мёртвых – оплакивают. О мёртвых – помнят. Мёртвые оставляют следы: могилы, фотографии, истории. Мёртвые были – и продолжают быть, в памяти тех, кто любил.

Стёртых – забывают. Стёртых – как будто не было. Стёртые не оставляют ничего, кроме аномалий: размытых силуэтов, мерцающих медведей, необъяснимой тоски.

Томаш не умер.

Он исчез. Полностью. Бесследно. Как будто его снежки никогда не летели к небу, как будто бог, которого он ждал, даже не получил шанса поймать.

Лира прижала лоб к стеклу. Холодное. Гладкое.

В новой версии Томаш может быть жив.

Слова Вектора. Обещание, которое звучало как ловушка. Которое было ловушкой – она понимала, она знала.

Но.

А вдруг?

Голос Томаша – детский, далёкий.

А вдруг он поймает?

Что если Вектор прав? Что если паттерн – кем бы он ни был – может переписать всё? Что если в новой версии реальности её брат проснётся утром, увидит снег за окном и побежит строить крепость?

Что если снежки снова полетят в небо?

Лира знала, что это безумие. Знала, что Вектор манипулирует – использует её боль, её вину, её отчаяние.

Но часть её – та часть, которая когда-то бросала снежки вместе с братом – эта часть хотела верить.

Хотела так сильно, что болело.

Она простояла у окна до рассвета.

Смотрела, как темнота отступает, как небо светлеет – сначала серое, потом розоватое, потом – обычное утреннее, пасмурное. Город просыпался: первые машины, первые голоса, первые огни в окнах.

Обычный день. Обычный мир.

Мир, в котором Томаша никогда не было.

Лира отвернулась от окна. Посмотрела на комнату – на пустые стены, на минимум мебели, на отсутствие всего, что делает место домом.

Она жила так четыре года. С тех пор, как… с тех пор, как случилось. Не украшала, не обживала, не привязывалась. Как будто знала – где-то внутри, под слоями отрицания – что не заслуживает.

Не заслуживает уюта. Не заслуживает счастья. Не заслуживает жизни.

Потому что она её украла. У того, кто заслуживал больше.

На полке – фотография. Размытый силуэт между мамой и ею-подростком.

Лира подошла. Взяла рамку.

Теперь она знала, кто там должен быть. Маленький мальчик в криво застёгнутой куртке. С шапкой, съехавшей на глаза. С улыбкой, которая освещала мир.

Томаш.

– Прости меня, – сказала она вслух. Голос – хриплый, чужой. – Прости. Я не хотела. Я просто хотела тебя спасти.

Силуэт не ответил. Молчал, размытый и безликий.

– Я обещала, что не дам тебе умереть. И я… я сделала хуже. Я знаю. Я…

Слова закончились. Остались только слёзы – тихие, бесконечные.

Она стояла посреди пустой квартиры, прижимая к груди фотографию брата, которого стёрла, и плакала.

Не о том, что потеряла.

О том, что отняла.

К семи утра она взяла себя в руки.

Умылась. Оделась. Выпила кофе – чёрный, горький. Механические действия, привычный ритуал. Тело функционировало, пока разум пытался собрать осколки.

Семьдесят два часа. Минус ночь. Оставалось – меньше трёх суток.

Вектор будет действовать. С ней или без неё.

Она могла остановить его. Рассказать руководству Архивариусов, сообщить в МАГ, поднять тревогу. У неё были связи, были ресурсы, был авторитет.

Но.

В новой версии Томаш может быть жив.