Эдуард Сероусов – Граница (страница 19)

Это было глупо. По-детски. Бессмысленно.

Но она стояла и смотрела, и что-то внутри – что-то маленькое, забытое – шевелилось.

А вдруг?

Сама не понимая почему, она нагнулась. Зачерпнула снег. Слепила комок – не идеальный, как для броска в цель, а просто комок, похожий на те, что лепил Томаш.

Он обернулся. Увидел снежок в её руках.

– Тоже попробуешь?

– Это глупо.

– Ага.

Она должна была положить снежок обратно. Должна была сказать что-то взрослое, что-то разумное, что-то, что соответствовало её четырнадцати годам и статусу старшей сестры.

Вместо этого – запрокинула голову. Посмотрела в небо.

И бросила.

Снежок полетел. Выше, чем она ожидала – рука была сильнее, чем у Томаша. Он поднялся, почти скрылся в пелене снегопада.

И упал. Конечно.

– Не поймал, – сказала она.

– Может, занят, – ответил Томаш. – Может, завтра поймает. Или послезавтра. Надо продолжать кидать.

– Всегда?

– Ну да. – Он улыбнулся. – Пока не поймает.

Лира посмотрела на него. На маленького мальчика, который верил в вещи, в которые нельзя было верить. Который кидал снежки богу и ждал ответа.

– Ты странный, – сказала она.

– Я весёлый, – поправил он. – Разница.

И она засмеялась. Снова. Тем же чистым, беспримесным смехом, который забыла, что умела.

Они кидали снежки вместе – в небо, друг в друга, в остатки крепости. Бегали по двору, падали в сугробы, валялись на спине, глядя вверх, ловя снежинки ртом. Мама кричала из окна – завтрак! – но они не слышали. Или слышали, но притворялись, что нет.

Мир был белым. Мир был простым. Мир был – на этот час, на это утро – совершенным.

Вечером они сидели у камина.

Папа развёл огонь – настоящий, потрескивающий, пахнущий дымом и смолой. Мама принесла какао – горячее, с зефирками, в больших кружках, которые доставали только по особым случаям.

Лира сидела на ковре, обхватив кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие пальцы. Одежда – вся, до последней нитки – сушилась на батареях. Она была в пижаме и папином свитере, огромном, доходящем до колен.

Рядом – Томаш. Он пил какао маленькими глотками, и на верхней губе оставалась белая полоска – зефирная пена.

– Хороший был день, – сказала мама, садясь в кресло. Она выглядела уставшей – всегда выглядела уставшей, работа, дом, двое детей – но сейчас усталость была мягкой, довольной. – Вы там целую крепость построили.

– Снежинск, – сказал Томаш.

– Что?

– Она называется Снежинск. – Он зевнул. – Мы её назвали.

Мама улыбнулась – той улыбкой, которую Лира помнила с детства. Тёплой. Настоящей.

– Снежинск. Красивое название.

– Лира говорит – глупое.

– Лира строгая. – Мама подмигнула. – Но она тебя любит.

Томаш не ответил. Голова клонилась набок, глаза закрывались. Какао в руках – опасно накренилось.

Лира забрала кружку. Поставила на пол.

– Он засыпает.

– Пусть поспит здесь, – сказала мама. – Я принесу плед.

Она вышла. Лира осталась – с братом, который уже провалился в сон, с огнём, который потрескивал в камине, с запахом какао и дыма.

Томаш дышал ровно, глубоко. Лицо – расслабленное, детское. На щеке – след от зефирной пены, который она не стала вытирать.

Лира смотрела на него и думала.

Не формулировала мысли – просто чувствовала. Что-то большое, что-то важное. Что-то, что не умещалось в слова.

Этот мальчик. Этот странный, смешной, раздражающий мальчик, который кидает снежки богу и верит, что тот поймает. Он был… нужен. Не просто ей – хотя ей тоже, хотя она бы никогда в этом не призналась. Миру. Вселенной. Чему-то большему.

Мама вернулась с пледом – мягким, клетчатым. Укрыла Томаша. Он не проснулся, только вздохнул и свернулся калачиком.

– Иди спать, – сказала мама Лире. – Поздно уже.

– Ещё немного. Посижу.

Мама не стала спорить. Поцеловала её в макушку – мимолётно, привычно – и ушла.

Лира осталась.

Смотрела на брата. На огонь. На тени, пляшущие по стенам.

И думала – не словами, глубже слов:

Я не дам тебе умереть.

Странная мысль. Она не знала, откуда пришла. Не знала, почему именно сейчас, именно здесь.

Но чувствовала – правильность. Необходимость. Как будто заключала договор с кем-то невидимым. С собой. С богом, которому они кидали снежки. С самой вселенной.

Я не дам. Что бы ни случилось. Я тебя защищу.

Томаш шевельнулся во сне. Пробормотал что-то неразборчивое.

Лира протянула руку. Коснулась его волос – мягких, всё ещё влажных после снега.

– Спи, – прошептала она. – Я рядом.

Он не услышал. Но почему-то она знала – он знал. Где-то там, во сне, в той части сознания, которая не спит никогда.

Он знал, что она рядом.

И этого было достаточно.

Настоящее

Лира проснулась.

Не резко, не от кошмара – медленно, как выныривают из глубокой воды. Слой за слоем, образ за образом.

Снег. Крепость. Снежки, летящие в небо.