Эдуард Сероусов – Граница (страница 18)

Они строили около часа.

Крепость получилась… странной. Левая часть – Лирина – была ровной, симметричной, скучной. Правая – Томаша – напоминала творение безумного архитектора: башни разной высоты, стены под невозможными углами, что-то похожее на мост (ведущий в никуда), что-то похожее на ров (заполненный снегом, а не водой).

Вместе – они не сочетались. И в то же время – работали. Как будто хаос и порядок нашли способ сосуществовать.

– Готово! – объявил Томаш, отступая назад, чтобы полюбоваться результатом.

– Ты весь в снегу.

– Ты тоже.

Лира посмотрела на себя. Он был прав: куртка – в белых разводах, варежки – мокрые насквозь, даже в волосы набился снег. Она должна была раздражаться – нужно будет сушить всю одежду, мама будет ворчать, – но почему-то не раздражалась.

– Надо назвать, – сказал Томаш.

– Что?

– Крепость. У каждой крепости должно быть имя.

– Это просто снег…

– Это наша крепость. – Он посмотрел на неё серьёзно, насколько мог быть серьёзным десятилетний мальчик с шапкой на носу. – Наша. Твоя и моя.

Что-то тёплое шевельнулось в груди. Лира не знала, как это назвать – не умела ещё различать оттенки чувств. Просто – тепло. Просто – хорошо.

– Ладно, – сказала она. – Как назовём?

Томаш задумался. Сосредоточенно наморщил лоб, покусывая губу.

– Снежинск! – объявил он наконец.

– Это глупое название.

– А какое умное?

– Не знаю… – Она задумалась. – Форт… форт Зима?

– Скучно.

– Ледяная цитадель?

– Сложно.

– Тогда сам придумывай!

– Я придумал. Снежинск. – Он скрестил руки на груди. – Мне нравится.

Лира вздохнула. Спорить с ним было бесполезно – он не злился, не обижался, просто стоял на своём с упрямством, которое невозможно было пробить логикой.

– Хорошо, – сдалась она. – Снежинск.

– Ура!

Он подпрыгнул – и приземлился прямо в свою часть крепости. Стена рухнула, башня накренилась и упала следом.

– Томаш!

– Ой.

Он стоял посреди обломков, весь в снегу, и выглядел настолько жалко-смешно, что Лира не выдержала – засмеялась.

Настоящий смех. Не вежливая улыбка, не сдержанное хихиканье – смех, который начинается в животе и вырывается наружу, неконтролируемый, чистый.

Томаш захихикал в ответ. Потом – захохотал. Они смеялись вместе, стоя посреди разрушенной крепости, под падающим снегом, и мир вокруг был белым, и простым, и счастливым.

– Смотри.

Томаш лепил снежок. Маленький, плотный, идеально круглый.

Лира приготовилась уворачиваться – они уже успели покидаться друг в друга, и её куртка хранила следы как минимум трёх попаданий.

Но он не бросил в неё.

Он запрокинул голову – посмотрел вверх, в серое небо, в бесконечную пелену снегопада – и бросил снежок туда. Вверх. К облакам.

Снежок полетел. Поднялся, достиг вершины дуги – маленькая белая точка на белом фоне – и начал падать. Распался на полпути, превратился в горсть снежинок, смешался с теми, что падали с неба.

– Зачем? – спросила Лира.

– Кидаю снежок богу.

Она моргнула.

– Что?

– Кидаю снежок богу, – повторил Томаш, как будто это было очевидно. Как будто все так делали.

– Зачем?

– А вдруг он поймает?

Лира смотрела на него. На его серьёзное лицо – серьёзное и одновременно светящееся той особой радостью, которую она помнила по своему детству, но уже начала забывать.

– Бог не ловит снежки, Томаш.

– Откуда ты знаешь?

– Это… это не так работает. Бог – он большой. Важный. Он занимается… большими важными вещами.

– Например?

– Ну… – Она замялась. Религиозное образование в их семье было поверхностным: крещение, праздники, смутные представления о добре и зле. – Следит за миром. Решает судьбы. Такие вещи.

– Звучит скучно, – сказал Томаш. – Всё время следить и решать. Он, наверное, устаёт.

– Бог не устаёт. Он… он бог.

– Все устают. – Томаш слепил ещё один снежок. – Даже папа устаёт, хотя он просто работает в офисе. А бог – он следит за всем миром. Это намного больше, чем офис.

Логика была абсурдной. И в то же время – своеобразно стройной.

– И что? – спросила Лира. – Ты думаешь, он отдыхает, ловя снежки?

– Может быть. – Томаш бросил второй снежок вверх. Тот тоже полетел к небу, и тоже упал. – Или просто хочет поиграть. Ему же, наверное, одиноко там, наверху.

– Бог не бывает одиноким.

– Откуда ты знаешь? – Он посмотрел на неё – прямо, внимательно. Глаза – детские, но что-то в них было другое. Глубже. Старше. – Ты с ним разговаривала? Спрашивала, что он чувствует?

Лира открыла рот – и закрыла. Не нашла слов.

– Вот, – сказал Томаш удовлетворённо. – Значит, не знаешь. Может, он ловит снежки. Может, нет. Но если не пробовать – никогда не узнаешь.

Он слепил третий снежок. Бросил.

– А вдруг? – сказал он, глядя, как снежок летит вверх. – Вдруг однажды поймает? И захочет поиграть?

Лира смотрела, как он бросает снежки. Один за другим. В небо, к невидимому богу, который – может быть – сидел там, наверху, и ждал, когда кто-нибудь с ним поиграет.