Эдуард Сероусов – Граница (страница 17)
Светофор переключился на зелёный.
Лира перешла улицу.
Впереди – неизвестность. Выбор, который ей предстояло сделать. Жизнь, которую предстояло как-то прожить.
Позади – архив. Медведь в стеклянном кубе. Память о брате, мерцающая между существованием и небытием.
Она не оглянулась.
Но знала: это не конец.
Это – только начало.
Глава 4: Снежки
Снег начал падать ночью.
Лира проснулась от тишины – особой, ватной тишины, которая бывает только зимой, когда мир укутывается белым одеялом и замолкает. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала: ни машин за окном, ни голосов соседей, ни даже ветра. Только тихий шорох – снежинки касались стекла и скользили вниз.
Часы на стене показывали шесть утра. Суббота. Можно было спать дальше, можно было натянуть одеяло на голову и провалиться обратно в тёплое забытьё.
Вместо этого она встала.
Босые ноги коснулись холодного пола – и Лира поморщилась, но не отступила. Подошла к окну, отодвинула штору.
И замерла.
Мир исчез.
Вернее – стал другим. Белым, чистым,
Лире было четырнадцать лет. Достаточно, чтобы считать себя взрослой. Достаточно, чтобы закатывать глаза на «детские» радости. Достаточно, чтобы говорить маме: «Я уже не маленькая».
Но сейчас, глядя на первый снег сезона, она почувствовала – на одно мгновение, на один вдох – то, что чувствуют дети. Чудо. Восторг. Обещание чего-то особенного.
За дверью – шаги. Торопливые, лёгкие.
– Лира! Лира, ты видела?!
Дверь распахнулась. На пороге – мальчик. Десять лет, взъерошенные волосы, пижама с динозаврами. Глаза – огромные, сияющие.
Томаш.
– Снег! – выдохнул он, как будто это было величайшее открытие в истории человечества. – Настоящий снег! Много!
– Я вижу, – сказала Лира, стараясь звучать равнодушно. Не получилось – голос дрогнул.
– Пошли! – Он схватил её за руку – маленькая ладонь, тёплая и липкая от сна. – Пошли-пошли-пошли!
– Куда? Мы даже не оделись…
– Оденемся! Быстро! Давай!
Он тянул её за собой – по коридору, мимо родительской спальни (дверь закрыта, ещё спят), вниз по лестнице. Лира позволяла себя вести, делая вид, что сопротивляется, хотя на самом деле – внутри что-то пело, что-то рвалось наружу, что-то хотело бежать вместе с ним, бросаться в этот белый новый мир.
В прихожей – куртки, шапки, ботинки. Томаш натягивал всё подряд, не глядя, – куртка застёгнута криво, шапка съехала на глаза, один ботинок на другую ногу.
– Ты неправильно…
– Неважно! Пошли!
Он рванул дверь – и холод ударил в лицо, свежий, колючий,
Томаш выскочил на крыльцо – и замер. На секунду, на две. Стоял, запрокинув голову, ловя снежинки ртом.
Лира смотрела на него. На маленькую фигурку в криво застёгнутой куртке, на шапку, сползшую на нос, на ладони, вытянутые вверх, к небу.
И почувствовала – укол. Странный, необъяснимый. Как будто видела что-то важное. Что-то, что нужно запомнить.
Она не знала, зачем. Не понимала, почему.
Просто – запомнила.
– Давай крепость!
Томаш уже бежал по двору – прыгал, проваливаясь в снег по колено, оставляя за собой хаотичные следы. Лира шла следом, стараясь ступать аккуратно, по его отпечаткам.
– Крепость? – переспросила она. – Из снега?
– Ну да! Большую! С башнями! И рвом!
– Из снега нельзя сделать ров. Там вода должна быть.
– Значит, будет снежный ров. – Он обернулся, улыбаясь. – Такой, в который враги проваливаются и застревают!
Логика десятилетнего. Лира хотела возразить – объяснить, что так не работает, что ров – это ров, а яма – это яма, – но что-то её остановило.
Может, его улыбка. Может, снег, который продолжал падать. Может, утро, которое было слишком волшебным для споров.
– Ладно, – сказала она. – Крепость.
– Ура!
Они начали строить.
Вернее – Томаш начал. Он лепил снежные комья с энтузиазмом, превосходящим мастерство: стены выходили кривыми, башни – похожими на оплывшие свечи, и каждые несколько минут что-нибудь обрушивалось, а он хохотал и начинал заново.
Лира пыталась делать
И совершенно мёртвой рядом с хаотичным творением Томаша.
– Ты слишком серьёзная, – сказал он, наблюдая за её работой.
– Я делаю правильно.
– Правильно – это скучно.
– А как надо? Криво и косо?
– Надо – весело. – Он плюхнул очередной ком снега на свою башню. Башня накренилась, но устояла. – Это же игра, Лира. В играх не бывает
– Бывает. Есть правила…
– Правила для скучных вещей. Математика, домашка. – Он скорчил рожицу. – А снег – он другой. Он
Лира остановилась. Посмотрела на свою идеальную стену, потом – на его кривую башню.
– Снег не хочет ничего. Снег – это замёрзшая вода.
– Откуда ты знаешь? – Томаш прищурился. – Ты спрашивала?
Вопрос был абсурдным. Детским. Глупым.
Но почему-то она не нашла, что ответить.