Эдуард Сероусов – Граница (страница 16)
– Ничего. Пока.
– Пока?
– Я не пришёл вербовать тебя. Не пришёл требовать помощи. Пришёл – рассказать. Дать информацию. Позволить тебе решить самой.
– Решить что?
– Кто ты. – Он указал на куб с медведем. – Защитник реальности, которая позволила тебе уничтожить собственного брата? Или… кто-то другой?
Лира не ответила. Не знала, что ответить.
– Семьдесят два часа, – повторил Вектор. – Выравнивание. Я буду действовать – с тобой или без тебя. Ты можешь остановить меня. Можешь помочь мне. Можешь просто наблюдать. Выбор – твой.
Он повернулся, чтобы уйти.
– Подождите.
Он остановился. Не оборачиваясь.
– Если я откажусь помогать – если попытаюсь вас остановить – вы расскажете? Про Томаша?
Долгая пауза. Мерцание анахронизмов. Холод.
– Мне не нужно рассказывать, Лира. – Голос – спокойный, почти мягкий. – Правда имеет привычку всплывать. Вопрос только – когда и как. От меня. От твоих коллег. От твоей собственной памяти. Она уже пробивается, правда? Снежки в небо. Сны матери. Имя, которое не отпускает.
Она не ответила.
– Я не шантажирую тебя, – продолжил он. – Не угрожаю. Я просто знаю – как знаешь и ты, где-то глубоко внутри – что ты не сможешь убежать от этого. Не сможешь спрятаться. Рано или поздно – придётся выбирать.
Он сделал шаг в темноту.
– Когда будешь готова – найди меня. Я буду ждать.
– Как? Как мне вас найти?
Он обернулся – в последний раз. Лицо – в тени, только глаза – мерцающие, нечеловеческие.
– Ты – инженер. Найдёшь.
И исчез.
Не ушёл, не скрылся за кубами. Именно – исчез. Как будто его никогда не было. Как будто она разговаривала с призраком.
Она стояла одна, в темноте, среди мерцающих осколков чужих жизней.
Сколько прошло времени – она не знала. Минуты? Часы?
Фонарик – всё ещё в руке. Луч – направлен на куб с медведем.
Медведь – цел. Нет, распорот. Нет, снова цел.
Лира смотрела на него и видела – не игрушку. Память. Осколок жизни, которую она уничтожила.
Имя – больше не пустой звук. Имя – полное боли и вины.
У неё был брат. Младший? Старший? Она не помнила. Но он был. Он кидал снежки в небо и смеялся, и говорил глупости про бога. Он болел – чем-то серьёзным, чем-то неизлечимым. И она хотела его спасти. Хотела так сильно, что стала инженером, что научилась видеть границу, что заплатила воспоминаниями и здоровьем.
И в конце – убила его.
Не специально. Случайно. Но какая разница? Результат тот же.
Его нет. Его никогда не было – с точки зрения мира. Но она-то знает. Теперь – знает.
Лира опустилась на пол. Холодный бетон сквозь джинсы. Спина – у куба. Руки – на коленях.
Она не плакала. Год – не плакала. Разучилась, потеряла, забыла как.
Но сейчас – слёзы потекли сами.
Не рыдания, не всхлипы. Просто – влага на щеках. Тихая, беззвучная. Как дождь за окном, которого не замечаешь, пока не выйдешь на улицу.
Она плакала о том, кого не помнила. О брате, чьё лицо было размытым пятном. О снежках, которые он бросал в небо. О надежде, что бог поймает.
Бог не поймал.
Зато поймала она. Поймала его жизнь – и выронила. Разбила. Стёрла.
Медведь в кубе мерцнул – цел, распорот, цел – как будто отвечая.
Или прощая.
Или обвиняя.
Она не знала.
Лира вышла из архива на рассвете.
Небо – серое, низкое. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Город просыпался: редкие машины, первые прохожие, открывающиеся кафе.
Она шла по улице – не зная куда, не думая о направлении. Ноги несли сами, автопилот, который работал даже тогда, когда всё остальное сломалось.
В голове – хаос. Слова Вектора, образы границы, имя брата, которого она убила.
Выравнивание. План, который мог уничтожить – или переписать – всё.
Она должна была его остановить. Как Архивариус, как защитник реальности, как человек, который верил – или делал вид, что верил – в неприкосновенность прошлого.
Но.
Надежда. Проклятая, опасная надежда. Она знала, что это ловушка. Знала, что Вектор манипулирует – используя её боль, её вину, её желание искупления.
И всё равно – надежда была там. Маленькая, упрямая, отказывающаяся умирать.
Лира остановилась на перекрёстке. Светофор – красный. Машины – проезжают мимо.
Индикатор ряби на углу – зелёный. Стабильно.
Пока стабильно.
Семьдесят два часа.
Она посмотрела на небо – серое, безразличное. Как тот бог, которому Томаш бросал снежки.