Эдуард Сероусов – Граница (страница 11)
Братом. Она убила своего брата.
Разница? Какая разница, если результат тот же? Его нет. Его никогда не было – с точки зрения границы, с точки зрения реальности. Но она-то знает. Чувствует. Несёт в себе пустоту, которая когда-то была им.
В четыре часа она отказалась от консультации с представителем МАГ – сослалась на недомогание, на последствия сложной верификации. Ей поверили. Или сделали вид, что поверили.
В пять – вышла из офиса. Раньше обычного. Коллеги провожали её взглядами – или ей казалось?
На улице – вечер. Серое небо, моросящий дождь. Индикатор ряби на углу – зелёный, как всегда. Стабильность. Покой. Иллюзия нормальности.
Лира стояла на крыльце и думала: куда теперь?
Домой? К пустым стенам и мерцающему медведю?
Или…
Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Мама».
Воскресенье. Воскресный ужин. Традиция, которую она ненавидела – и не могла пропустить.
Может быть, Мила знает что-то. Может быть, помнит – хотя бы частично.
Лира нажала вызов.
– Алло? Лира? – Голос матери – усталый, но тёплый. – Ты приедешь сегодня?
– Да, мам. Приеду.
– Хорошо. Я приготовила блины.
Блины. Мамина традиция. Лира не помнила их вкуса – стёрла когда-то, вместе с чем-то ещё.
– Буду через час, – сказала она и повесила трубку.
Дом детства стоял в пригороде – двухэтажный, с небольшим садом, с верандой, увитой чем-то, что когда-то было виноградом. Теперь – только сухие плети, чёрные на фоне серого неба.
Лира припарковалась у ворот. Сидела в машине, не выключая двигатель.
Она не была здесь… сколько? Две недели? Три? Воскресные ужины превратились в обязанность, в пункт расписания, который она выполняла механически, без радости.
Когда это началось?
Она заглушила двигатель. Вышла из машины. Дождь усилился – холодные капли на лице, на руках. Лира не стала открывать зонт. Шла по дорожке к крыльцу, позволяя воде впитываться в одежду.
Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.
– Лира! Ты вся мокрая! – Мила стояла на пороге, маленькая, седая, с глазами, в которых было что-то… потерянное. – Заходи скорее.
Лира вошла. Запах дома – знакомый, забытый. Что-то выпекалось на кухне, что-то – не блины, пахло иначе.
– Я тебе полотенце дам. И переодеться что-нибудь… – Мила суетилась, как всегда. Слишком много движений, слишком много слов – как будто тишина была врагом. – Как ты? Как работа? Ты похудела, по-моему. Ты ешь нормально?
Поток вопросов, не требующих ответов. Лира кивала, улыбалась – механически, по привычке.
– Всё хорошо, мам. Работа как работа.
– Ты уверена? Ты выглядишь… – Мила замолчала, не закончив. Отвела глаза.
– Устала немного. Сложный проект.
– Да-да, конечно. – Мила протянула полотенце. – Вытрись. Я сейчас чай поставлю.
Она ушла на кухню. Лира осталась в прихожей, вытирая волосы.
Дом не изменился за эти годы – или изменился так незаметно, что казался застывшим во времени. Те же обои в коридоре, цветочный узор, выгоревший от солнца. Те же фотографии на стене – семейные, праздничные. Лира не смотрела на них. Знала, что увидит: размытые силуэты там, где должен был быть кто-то.
Она прошла в гостиную. Большой диван, кресла, телевизор, который никто не смотрел. На камине – часы, остановившиеся… когда?
И стол.
Обеденный стол, накрытый для ужина.
Три тарелки.
Лира замерла.
Три тарелки. Три комплекта приборов. Три стакана.
Она посчитала ещё раз – машинально, как считают, когда не верят своим глазам.
Три.
Мама вернулась из кухни с чайником.
– Садись, садись. Сейчас всё принесу.
– Мам… – Лира указала на стол. – Почему три тарелки?
Мила посмотрела. Нахмурилась – как человек, который пытается вспомнить что-то очевидное.
– Три? – Она пересчитала. – Ох. Ты права. Странно. Наверное, машинально…
Она убрала одну тарелку. Один комплект приборов. Один стакан.
Но Лира заметила – на секунду, на долю секунды – выражение на её лице. Не удивление. Растерянность. Как будто Мила сама не понимала, почему накрыла на троих.
Имя вертелось на языке – и не выходило.
– Садись, – повторила Мила. – Блины уже почти готовы.
Ужин проходил в полутишине.
Лира ела – или делала вид, что ела. Блины были пресными, безвкусными. Не потому что плохо приготовлены – потому что она не чувствовала вкуса. Давно не чувствовала. Ещё одна цена.
Мила говорила – о погоде, о соседях, о ценах в магазине. Обычные темы, обычные слова. Заполнение пустоты.
– Я навестила вчера тётю Галю, – сказала она между глотками чая. – Помнишь тётю Галю? Она болеет. Артрит, или как там это…
Лира кивала. Не помнила тётю Галю. Возможно, стёрла вместе со всем остальным.
– …и она спрашивала о тебе. Говорит, помнит тебя маленькой. Как ты на её день рождения…
Рассказ продолжался, но Лира не слушала. Смотрела на маму – на её руки, морщинистые, с выступающими венами. На её лицо – постаревшее, осунувшееся. На глаза – в которых было что-то, чего Лира не могла назвать.
Тоска. Потеря. Горе без объекта.
– Мам, – сказала она, перебивая рассказ о тёте Гале. – Можно спросить кое-что?
Мила замолчала. Посмотрела на неё – внимательно, настороженно.