Эдуард Сероусов – Граница (страница 10)
И почувствовала – сопротивление.
Как будто реальность не хотела, чтобы она смотрела. Как будто информация защищала сама себя, закрывая доступ.
Мысль пришла извне – или изнутри? В Расшивке граница между собственными мыслями и информацией вселенной размывалась.
Она попыталась вспомнить. Напрячь ту часть сознания, которая хранила память.
И нашла – рубец. Тот же, что в обычном состоянии. Только здесь он выглядел иначе: не пустота, а активное сопротивление. Как зашифрованный файл. Как запертая дверь.
Его. Его? Почему она решила, что это «он»?
Имя вспыхнуло – и погасло. Как искра в темноте.
Где-то на периферии восприятия – сигнал. Голос Марка, искажённый расстоянием между мирами:
– Лира. Показатели нестабильны. Всплывай.
Она не хотела. Хотела остаться, копать глубже, найти…
Но тело – там, в кресле, в камере – не слушалось. Дрожь, которую она чувствовала даже здесь. Тошнота, поднимающаяся волной. Сердце – слишком быстро, слишком сильно.
– Лира! Принудительное всплытие через десять секунд.
Она бросила последний взгляд на тёмное пятно – на место, где должна была быть связь.
И увидела – на самой границе видимого – след.
Не силуэт, не образ. Только ощущение. Привкус. Эхо.
Что-то знакомое. Что-то любимое. Что-то потерянное.
Мир дёрнулся – и начал схлопываться.
Всплытие было жёстким.
Обычно – постепенное возвращение: слои реальности накладываются друг на друга, мир собирается из фрагментов, сознание перенастраивается. Несколько минут дискомфорта, потом – нормальность.
Сегодня – удар.
Лира рванулась в кресле, натянув ремни до предела. Рвотный рефлекс – она едва успела повернуть голову, прежде чем желудок выбросил содержимое. Кровь из носа – горячая, солёная, потекла по губам, по подбородку.
Головная боль – не тупая, как обычно. Острая. Как будто кто-то воткнул раскалённую иглу за глаз и провернул.
– Лира! – Голос Марка, теперь – рядом. Руки – на её плечах, удерживают. – Лира, ты меня слышишь?
Она попыталась ответить. Вместо слов – хрип.
– Снимаю корону. Не двигайся.
Иглы выходили медленно – тридцать секунд, показавшихся вечностью. Каждый миллиметр – отдельная волна боли.
Потом – свобода. Холодный воздух на голове, там, где была корона. Марк – рядом, его силуэт, его голос:
– Что случилось? Показатели скакнули, как при глубоком нырке. Ты же была на поверхности!
Лира сглотнула. Горло – сухое, как наждак.
– Воды, – прохрипела она.
Марк подал стакан. Она пила – жадно, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью.
– Лира. Что ты видела?
Она молчала. Что сказать? Что она нашла в себе – дыру? След стирания? Доказательство того, что она сделала что-то непоправимое?
– Ничего особенного, – сказала она наконец. Голос – чужой, хриплый. – Потеряла фокус. Ушла глубже, чем планировала.
Марк молчал. Она чувствовала его взгляд – вернее, направление его лица, – и знала: он не верит.
– Шов стабилен, – добавила она, чтобы заполнить тишину. – Можешь оформлять отчёт.
– К чёрту отчёт. Ты в порядке?
Вопрос – простой, прямой. И в нём – больше заботы, чем Лира заслуживала.
– Да. Просто… плохая ночь. Недосып.
Он не стал спорить. Помог отстегнуть ремни, подняться. Ноги – ватные, слабые. Она держалась за его руку – первый физический контакт за… она не помнила за сколько.
– Тебе нужен отдых, – сказал Марк. – Серьёзно. Я поговорю с координацией, возьму на себя твои смены до конца недели.
– Не нужно.
– Лира…
– Я справлюсь.
Она высвободила руку. Сделала шаг – неуверенный, но самостоятельный. Потом ещё один.
– Мне нужно в туалет, – сказала она. – Умыться.
Он не стал её останавливать.
В туалете – холодная вода, снова. На этот раз – не только на лицо. На руки, на шею, на волосы. Она смотрела в зеркало и видела существо, которое не узнавала: бледное, с расширенными зрачками, с засохшей кровью под носом.
Она не ответила.
Но знала – или начинала знать.
Остаток дня прошёл в тумане.
Лира отсиживала часы в кабинете, перебирая бумаги, которые не читала. Отвечала на письма, которые не запоминала. Говорила с коллегами, которых не слышала.
В голове – только одно.
Тёмное пятно. Обрубленная связь. След того, кого она стёрла.
Имя теперь имело форму. Не лицо – она всё ещё не могла вспомнить лица. Но форму: пустоту определённых очертаний, дыру в ткани её жизни.
Кем он был? Другом? Любовником?