Эдуард Сероусов – Граница (страница 12)
– Конечно. Что?
Лира не знала, как сформулировать вопрос. Как спросить о том, что не должно существовать?
– Тебе… тебе снятся сны?
Странный вопрос. Мила нахмурилась.
– Сны? Ну… да, иногда. Всем снятся сны.
– Какие?
– Обычные. Разные. – Мила отвела глаза. – Почему ты спрашиваешь?
– Просто… – Лира замялась. – Мне в последнее время снится странное. Хотела узнать, может, у тебя тоже.
Тишина. Долгая, натянутая.
Потом Мила заговорила – тихо, почти шёпотом:
– Мне снился странный сон. Сегодня ночью.
Лира застыла. Вилка замерла на полпути ко рту.
– Какой?
Мила смотрела в стол. Пальцы – теребили салфетку, мяли, рвали на мелкие кусочки.
– Мальчик. Молодой человек, даже. Я не видела его лица – как будто… как будто оно было размазано, понимаешь? Как на старой фотографии. Но я знала, что он мне знаком. Что он важен.
Сердце Лиры пропустило удар.
– Что он делал?
– Он… – Мила закрыла глаза, вспоминая. – Он кидал снежки. В небо. Не в меня, не в кого-то другого. Просто – в небо. И смеялся.
Образ вспыхнул – яркий, острый. Не воспоминание – но почти. Эхо чего-то давнего, погребённого под слоями рубцовой ткани.
– Зачем? – спросила Лира, едва узнавая свой голос. – Зачем он кидал снежки в небо?
– Я не знаю. Во сне я спросила – и он ответил что-то… – Мила снова нахмурилась. – Что-то странное. Про бога. Что-то вроде… «кидаю снежок богу».
Мир качнулся.
Лира вцепилась в край стола. Костяшки побелели.
– Что ещё? Что ещё он сказал?
– Я… я не помню точно. Что-то про… «а вдруг поймает». Глупость какая-то. – Мила открыла глаза. Посмотрела на Лиру. – Доченька? Ты в порядке? Ты побледнела.
Лира не могла дышать. Не могла говорить.
Откуда она это знала? Почему слова – чужие, услышанные впервые – отзывались внутри, как эхо собственного голоса?
– Я… мне нужно… – Она встала. Стул отъехал, скрежетнув по полу. – Мне нужно в туалет.
Мила смотрела на неё – с тревогой, с непониманием.
– Лира? Что случилось?
– Ничего. Всё хорошо. Я сейчас.
Она вышла из комнаты. Быстро, почти бегом. По коридору – мимо фотографий с размытыми силуэтами. В ванную. Дверь – закрыть. Замок – щёлкнуть.
Холодная вода – на лицо. На руки. На шею.
Она смотрела в зеркало и видела – себя. Себя, которая знала что-то ужасное и не позволяла себе вспомнить.
Образ: зимний день. Снег. Двор. Кто-то – рядом с ней – запрокидывает голову и бросает снежок вверх.
Голос – молодой, мужской. Знакомый. Любимый.
Имя и образ сошлись – как два осколка одного целого.
Брат. У неё был брат. Младший? Старший? Она не знала. Но был. И он кидал снежки в небо, и смеялся, и говорил глупости про бога.
И его больше нет.
Потому что она его стёрла.
Лира сползла по стене. Села на холодный кафель. Обхватила колени руками.
Не плакала – не умела. Но что-то внутри – кричало.
Беззвучно. Безнадёжно.
Она пробыла в ванной пятнадцать минут.
Когда вышла – лицо было спокойным. Маска на месте. Улыбка – пустая, но правдоподобная.
Мила ждала в гостиной. Тревога на лице – утихла, но не исчезла.
– Ты в порядке? Может, тебе лечь? Можешь остаться здесь на ночь…
– Нет, мам. Спасибо. Мне просто нужно домой. Отдохнуть.
– Ты уверена? Ты совсем бледная…
– Уверена.
Она обняла мать – быстро, неловко. Как обнимают, когда не умеют обнимать.
– Мам… – начала она, и остановилась.
– Да?
Но что-то её остановило. Страх? Или – нежелание ранить?
– Я люблю тебя, – сказала она вместо этого. – Очень.
Мила улыбнулась – слабо, но тепло.
– Я тоже, милая. Я тоже.
Лира вышла. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Она шла к машине – шаг за шагом, не оглядываясь.
В голове – только одно.