Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 8)

— Что.

— Не зови Дробыша на шестой.

— Куда «на шестой».

— На шестой склад. Где он обычно. Дай ему сегодня третий.

— Зачем.

— Сделай, я тебе по приезде объясню.

— Хорошо.

Ника отпустила тормоз. «Веха‑семь» пошёл вперёд — медленно, как всегда первые двести метров, чтобы вытянуть смазку в подшипниках. Тут температура стояла минус сто шестьдесят восемь по поверхности и плюс двадцать в кабине, и эта разница в сто восемьдесят восемь градусов делала всё, что ездило по Луне, заметно более деликатным, чем то же самое, что ездило по Самаре.

За первым километром был длинный пологий спуск к ледовому полю. Лёд тут был не чистый, серый, в реголитовой крошке, в полосах, в борозде от того, кто его утром колол. У южного полюса лёд лежал в кратерах, никогда не освещённых солнцем — в так называемых «постоянных тенях». Полынь‑2 стояла на пересечении: треть кратера в постоянной тени, две трети — на полусвете. В эту полутень всё время лезли длинные косые тени от обода, и эти тени были не просто тёмные, а очень тёмные, потому что у Луны атмосферы нет и нет рассеяния. В таких тенях терялся датчик, в таких тенях терялась пыль на стекле, в таких тенях один раз потерялся Полуэктовой компас.

Ника ехала по проторённой колее. Колеи на Луне держатся долго; пыль не сдувается, потому что не ветром, и колея, которую кто‑то проложил в первый месяц после прихода Полынь‑1, лежала там же и пятый год. По бокам были вешки — белые столбики со светоотражателями, с номерами. Сейчас она проезжала вешку семьдесят два.

— Маша, — сказала Ника. — Дробыш.

— Что Дробыш.

— Сколько лет ему?

— Пятьдесят один.

— А по картотеке.

— По картотеке тоже пятьдесят один.

— А внешне.

Маша молчала.

— Маша.

— Я не знаю, что ответить.

— Скажи.

— Внешне ему за шестьдесят.

— Внешне ему за шестьдесят.

— Никол. То есть Ник.

— Ника. Меня зовут Ника.

— Извини.

— Ничего.

«Веха‑семь» прошёл вешку семьдесят три. Под левым задним колесом шумнуло — мелкий камешек, который пять секунд катился, а потом застрял. Ровер дальше не заметил.

В Никином кармане лежал пакет. В пакете лежал порошок из плиты, который не должен был там лежать. В Никином теле росло то, что росло на четыре недели быстрее, чем должно расти на седьмой неделе. В Никиной голове была мысль, которую она пока не пускала к языку: что эти две вещи — порошок и плод — связаны не двумя проблемами, а одной.

«Веха‑семь» поднимался на гребень хребта. Слева начала открываться чаша Шеклтона — пятнадцать километров поперёк, четыре с половиной в глубину, серый, в косых тенях, как старая разбитая лекарственная склянка. Где‑то у дальнего края светилось окно Полынь‑1 — маленькое, белое, не дрожащее.

— Маша, — сказала Ника. — Подними мне формулу шестого пакета.

— У меня нет доступа.

— У тебя есть доступ ко всему, что я подписала.

— Ты к самому пакету не имеешь доступа. Ты подписала «принято к работе». Пакет лежит у Карелина.

— А у меня в журнале что.

— У тебя в журнале — «шестой пакет, расширенный детский голосовой слой, повышенная когезия». Дальше — две страницы про температуру и время. Про сам пакет — на этом всё.

— Что значит «детский голосовой слой».

— Я думаю, голоса детей.

— Я знаю, что это значит на словах. Я спрашиваю, что это значит у них в файле.

— Я туда не лазала.

— Полезь.

— Никол, я не могу.

— Маша. Я тебя прошу.

— Никол. — Маша помолчала. — Я не могу. У меня третья степень допуска. У института — пятая.

— У Орлова какая.

— У Орлова четвёртая.

— Когда Орлов проснётся, пусть запросит.

— Хорошо.

— И Маш.

— Что.

— Не зови меня Никол. Не привыкай.

— Хорошо. Ника.

«Веха‑семь» съехал с гребня. Полынь‑1 теперь была видна целиком — три модуля, врытых в обод, четвёртый — наружный, с антенной. У дальнего шлюза стоял ровер другой модели, поменьше, с одной кабиной; Карелин ездил на таком, и Ника знала, что это его «Веха‑три».

— Ника, — сказала Маша. — Тебя там встречают.

— Я вижу.

У шлюза стоял человек в скафандре, без шлема. Без шлема на Полынь‑1 можно было выйти на пять минут — у них наружное давление держал короткий тамбур, через который из жилого блока выпускали воздух в гермокарман у самой плиты шлюза. Это был сомнительный способ; на Полынь‑2 его запрещали. У Карелина было разрешено.

Ника подъехала, заглушила, дождалась выравнивания, открыла. Карелин стоял ровно у внешней стороны тамбура, не подходя ближе, и держал в руке планшет.

— Ника, — сказал Карелин.

— Архип Алексеевич.

— Без скафандра не вылезайте.

— Я и не собиралась.

— Сегодня у нас тут пыль на гребне. По прогнозу к двум часам будет ветер.

— На Луне ветра не бывает.

— У нас тут — бывает. Это электростатический подъём пыли. По верху хребта. Я вам потом покажу.

— Хорошо.