Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 9)

— Идёмте.

Они прошли через гермотамбур, потом через два шлюза, потом по короткому коридору. На стенках коридора висели панели — Ника по привычке посмотрела на маркировку. Это был не шестой пакет. Это был четвёртый. Старый, базовый, без «культурной подкладки».

— Карелин.

— Да.

— У вас тут шестой пакет.

— У нас тут пакеты по всему семейству.

— Здесь — четвёртый.

— В коридоре — четвёртый. В лаборатории — шестой. В жилой зоне — четвёртый и пятый. В куполе — седьмой.

— Седьмой существует.

— Седьмой пока в испытаниях.

— Седьмой что включает.

— Седьмой включает то, что не включает шестой.

— Это не ответ.

— Это пока всё, что я могу сказать.

Карелин шёл впереди. Он был ниже Ники, плотный, с круглой головой, в очках, в синем рабочем халате поверх комбинезона. Карелину было пятьдесят шесть. По официальной справке.

— Карелин.

— Да.

— Сколько вы тут пробыли.

— На Полынь‑1?

— Да.

— Девятнадцать месяцев.

— Когда вас последний раз смотрел врач.

Карелин остановился. Они стояли у двери в его лабораторию. На двери была серая табличка с надписью «Звукоматерия. Лаб‑3».

— Меня смотрит наш Зимин, — сказал Карелин. — Раз в три месяца.

— Что у вас с теломерами.

Карелин усмехнулся, открыл дверь и пропустил Нику.

— Я подумал, что вы спросите, — сказал Карелин. — Заходите.

V. Звукоматерия

Лаборатория Карелина была маленькая, длинная, с одним окном в потолке. Окно в потолке на Полынь‑1 — это было приключение; на «Полынь‑2» окон в потолке не было нигде, потому что главный технолог их запретила в первый же месяц приёмки. Через потолок шла основная радиация. У Карелина окно было залит снаружи слоем реголитной плиты на двести сорок миллиметров, и через эту плиту пропускался искусственный свет, отдалённо похожий на дневной.

Под окном стояла кювета. В кювете лежал спечённый брусок — серый, не блестящий, с лёгкой синевой по граням, размером с кулак. Над кюветой висела рама с шестью излучателями — маленькими, как наушники, по три с каждой стороны. От рамы шли провода к компьютеру в углу.

— Это рабочий, — сказал Карелин. — В нём четвёртый пакет.

— Что вы с ним делаете.

— Я с ним разговариваю.

— Покажите.

Карелин кивнул, открыл на экране окно. На экране была форма волны — длинная, неровная, с маленькими резкими подъёмами. По низу шла надпись: «Базовый поток. Сорок шестой набор. Город. Москва. Перекрёсток Преображенская площадь, 18:43, среда».

— Это что, — сказала Ника.

— Это семнадцать минут уличного шума с Преображенской. Включает разговор у ларька, прохождение трамвая, объявление в репродукторе автобуса. И ещё восемнадцать прохожих, у которых разговор разобрать нельзя, но интонации читаются.

— Это записано когда.

— В две тысячи двадцать втором. Перед закрытием на ремонт.

— И вы…

— И я это пускаю в материал.

— Зачем.

— Хотите долго или коротко.

— Коротко.

— Коротко: реголит — это материал, у которого нет памяти. Точнее — у него есть память миллиардов лет неподвижности, и эта память тянет его обратно в неподвижность. Когда мы его спекаем при тысяче двести, мы его выводим в подвижное состояние на сорок минут. Если мы за эти сорок минут не дадим ему чего‑то, что он мог бы запомнить вместо неподвижности, он, остыв, попытается вернуться в неподвижность — то есть начнёт сыпаться, осыпаться, расслаиваться. Это то, что у нас было все нулевые и десятые. Это то, что нам мешало строить под щитом.

— Я знаю.

— Хорошо, — сказал Карелин. — Я ему даю в эти сорок минут другую память. Я ему даю звук, в котором есть человеческое движение — голос, шаг, машина, репродуктор. Этот звук задаёт акустический шаблон в материале — точнее, в зоне фазового перехода. Шаблон закрепляется в кристаллической ориентации, в направленной пористости. Материал, остыв, держит шаблон, не сыпется. Это и есть когезия.

— Это я знаю.

— Хорошо, — сказал Карелин. — Дальше.

— Дальше — что.

— Дальше у нас оказалось, что не любой звук одинаково хорош. Заводской шум держит средне. Машинный — плохо. Голос держит хорошо. Голос с интонацией — очень хорошо. Голос ребёнка с интонацией — лучше всего. Дальше, — он постучал по экрану, — у нас получился шестой пакет. С развитым детским слоем. Дальше — у нас получилось то, что у вас. Плотность плюс сорок, ослабление плюс пять.

— И что вы туда вкладываете.

— Хотите услышать.

— Хочу.

Карелин нажал на клавишу. Из шести излучателей пошёл звук.

Это был звук перекрёстка. Шум машин. Прохождение трамвая — мягкое, без скрежета, у трамвая был хороший контактный провод. Объявление в репродукторе — мужской голос, спокойный, с лёгким акцентом, говорил: «следующая остановка — Преображенская площадь». Шаги. Тихий разговор. Где‑то в стороне — детский голос: «мам, а у тёти шарик», и мама ему: «вижу, вижу». И снова шаги, и снова трамвай, и снова кто‑то кому‑то что‑то говорит.

Ника слушала и смотрела на брусок.

Брусок ничего не делал.

— Это вы записываете в материал, — сказала Ника.

— Это я записываю в материал.

— Этот ребёнок, который про шарик, — сказала Ника. — Сколько ему было лет.

— Четыре.

— Где он сейчас.

— Сейчас ему двадцать восемь. Программист. Работает в Сколково.

— Он знает, что его записали в реголит.