Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 10)

— Этого никто не знает.

— Включая его маму.

— Включая.

— Карелин.

— Да.

— У меня люди стареют на одиннадцать процентов быстрее.

Карелин выключил звук. В лаборатории стало очень тихо. Только излучатели чуть пощёлкивали, остывая.

— Покажите данные, — сказал Карелин.

Ника подала планшет. Карелин сел, открыл, начал листать. Он листал медленно, открывая каждую страницу до конца, не пропуская. На «Дробыше» он остановился. На «Полуэктовой» — остановился. На «Семенцове» — остановился. На Никином файле, который Лариса утром добавила к выборке, — он не остановился, потому что Ника свой не показала. Никин файл лежал в её планшете отдельно, под паролем.

Карелин закончил листать через двадцать одну минуту. За эти двадцать одну минуту он не сказал ни слова. У него на руке потёр сустав большого пальца, и Ника поняла, что у него болит. Старая травма. Бахтиёр в своё время рассказывал, что Карелин в студенчестве ушиб руку об станок и так и не вылечил.

— Ника, — сказал Карелин.

— Да.

— Это не от шестого пакета.

— Карелин.

— Подождите. Я не отрицаю данные. Данные я вижу. Я отрицаю причинность. У вас вся выборка — Полынь‑2. У вас сорок два человека. У вас все они работают на одной станции с одной общей инфраструктурой. У вас вода с одного ледового поля. У вас азот из одного бака. У вас, в конце концов, психологическая ситуация — все вы знаете друг друга, все вы давно вместе, у вас одна еда, один распорядок. Это коваленковский эффект — когда лаборатория начинает синхронно болеть, и потом оказывается, что у них один сорт чая.

— Карелин.

— Подождите.

— Карелин. У вас тут на Полынь‑1 чай тот же.

— У нас тут чай другой. И вода из другого поля. И азот из другого бака.

— И у вас вокруг лаборатории не шестой пакет.

— И вокруг моей лаборатории — четвёртый пакет.

— И вы тут девятнадцать месяцев.

— И я тут девятнадцать месяцев.

— И как у вас теломеры.

Карелин помолчал. Потом открыл шкаф, вынул папку, не электронную — бумажную, такую, какие на Луне почти не водились. Полистал, вынул лист. Положил перед Никой.

В листе была кривая. Кривая теломерного возраста по Карелину. По паспорту — пятьдесят шесть лет десять месяцев. По теломерам — пятьдесят восемь и два.

— Минус полтора года, — сказала Ника.

— Плюс полтора, — поправил Карелин. — Я моложе на бумаге, чем на теломерах.

— Это четыре процента.

— Это четыре процента.

— Это меньше, чем у нас.

— Это меньше, чем у вас. И это пакет не шестой, а четвёртый. И это означает, что в нашей с вами семейной картине есть зависимость от пакета.

— То есть.

— То есть, — сказал Карелин, — да, шестой пакет, по‑видимому, ускоряет старение сильнее, чем четвёртый. И четвёртый — сильнее, чем ничего.

— А «ничего» у вас есть?

— У нас есть «ничего». Это «Полынь‑три». На Малаперте. Там пока стоит старый бетонный щит из земной поставки. У них теломеры не двигаются.

— Совсем не двигаются.

— Двигаются в норме. То есть как на Земле плюс маленькая поправка на радиацию.

Ника откинулась на спинку. Стенка за спиной была облицована тем же четвёртым пакетом. От стенки шло лёгкое тепло — не самой стенки, конечно, а отопления за ней. Но Ника всё равно немного отодвинулась.

— Карелин, — сказала Ника. — Признайте.

— Что.

— Что вы передали материалу больше, чем хотели.

— Я передал материалу память. Точнее — структуру, через которую материал перестаёт «помнить ноль» и начинает «помнить человека». Это всё.

— Нет, не всё.

— Что — не всё.

— Карелин. Ваш материал — он сейчас держит время.

— Что значит «держит время».

— Он время своё, — сказала Ника, — обратно к себе тянет. Внутри плиты время идёт медленнее. Снаружи — быстрее. Мы под этой плитой — у нас часы идут как до спекания, как у того ребёнка, который сейчас программист в Сколково. У нас часы — взрослого. У плиты часы — миллиарды лет. Где середина — там мы и оказались.

— Это поэтично.

— Это не поэтично.

— Ника. Это поэтично. У нас тут нет «времени материала». У нас есть скорость распада, температурный коэффициент, частотный отклик. У нас нет часов в реголите.

— Тогда почему у нас люди стареют на одиннадцать процентов быстрее.

— Я ещё не знаю.

— Карелин.

— Ника.

— Дайте мне ваш пакет шесть.

— Не могу.

— Дайте.

— У меня нет права.

— Карелин. У меня люди.

Карелин снял очки. Без очков у него были глаза немолодого, очень усталого человека. У него на висках было серое, у него на щеке шёл шрам — узкий, старый, от какого‑то ушиба.

— Ника, — сказал Карелин. — Я вам ничего не дам. И знаете почему?

— Почему.

— Потому что вам надо не пакет. Вам надо понять. И если вы поймёте через пакет — вы не поймёте.

— А как мне понять.