Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 6)

Карелин усмехнулся — Ника услышала это даже через две и шесть.

— До завтра, — сказал Карелин.

— До завтра.

Ника отключилась. В отсеке снова стало тихо. На белой стенке шёл календарь с лунным циклом, и положение Шеклтона не менялось.

Ника легла, не раздеваясь. Под потолком была панель‑девяносто шестого пакета, и Ника, лёжа, разглядывала её снизу. С этого ракурса было видно, что в углу плиты, у самого стыка, есть один маленький пузырь. Эльдар его в своё время отметил и решил оставить — допуск держал. Сейчас Нике казалось, что пузырь стал чуть больше; она знала, что это иллюзия. Но всё равно смотрела на него и не закрывала глаз.

К утру она проспала четыре часа. В семь автомат прислал ей результат. В графе «бета‑ХГЧ» стояло «положительно». В графе «срок» стояло «семь недель плюс‑минус три дня». В графе «развитие» стояло «соответствует одиннадцати неделям».

Это означало, что её ребёнок жил быстрее на четыре недели за семь.

Это означало одиннадцать с половиной процентов.

Это означало, что цифра Ларисы была не среднестатистической.

Это означало, что цифра Ларисы была её, Никина.

III. Колено

В шесть тридцать на станцию пришёл сигнал «осыпь» — это означало деформацию несущей плиты в зоне Б, в крытом складе у второго шлюза. На «Полынь‑2» зона Б была облицована шестым пакетом полностью, от пола до потолка. На зону Б приходилась треть всех долгих смен на станции; там сидели погрузчики, там разбирали посылки с «Восточного», там Виктор Дробыш проводил свои двенадцать часов.

Ника пришла к складу в шесть сорок две. У дверей стоял Семенцов — Игорь Семенцов, заместитель Орлова по технике, муж Натки. Семенцов был длинный, узкий, всегда в одном и том же сером комбинезоне, и у него был один и тот же запах — машинного масла из мастерской.

— Колено, — сказал Семенцов вместо «доброе утро».

— На каком ряду.

— На третьем. Снизу.

«Колено» означало, что одна из плит у самого пола изогнулась по большой стороне. Это могло быть от перекоса нагрузки сверху, могло быть от температурного шва, могло быть от чёрта в ступе. Шестой пакет до сегодняшнего дня никогда не давал «колено». Шестой пакет всегда стоял ровно — это и было его главное достоинство, ради этого его и брали в производство.

В склад вошли вдвоём. Свет был холодный, в одну белую лампу под потолком, плюс рабочая на штативе. Семенцов её подвинул, чтобы стало видно угол.

Плита изогнулась по дуге. По нижней грани она прижалась к полу, по верхней отошла от стены на четырнадцать миллиметров. Никаких трещин. Никаких сколов. Просто плита перестала быть прямой.

Ника достала рулетку.

— Четырнадцать с половиной, — сказала Ника.

— И четырнадцать ровно, — сказал Семенцов. — Я по нижнему мерил.

— Когда это случилось.

— Не знаю.

— Камера тут есть.

— Камера есть, она пишет в петлю. Я отмотал. Видно — стояла. Не видно — стала кривой.

— Между?

— Между двумя проверками. У меня обход был в три ноль ноль, и в шесть он бы был, но мне сигнал пришёл в шесть тридцать. Так что между тремя и шесть тридцать.

— Что в эти три часа было.

— Грузовик уехал.

— Какой.

— «Прогресс‑тридцать восемь Лэ». С полтонной груза. Стартовал с шестого ангара в четыре сорок.

— Это рядом.

— Это в восьмидесяти метрах. По коридору А.

— Вибрация.

— У меня в датчике стандартная. Ни выше, ни ниже.

Ника положила ладонь на плиту. Под ладонью было сухо и холодно. Она простояла так несколько секунд. Семенцов не торопил.

— Семенцов, — сказала Ника. — Сними её. Аккуратно. Не ломай.

— Кран сюда не пройдёт.

— Без крана.

— Я и двое грузчиков?

— Я и трое.

— Ника.

— Что.

— Ты в шесть назначена в Полынь‑1.

— Я в шесть тридцать пять. И мы сейчас успеваем.

— Орлов.

— Орлов узнает в восемь.

Семенцов кивнул. Он не задавал вопросов. Это была одна из самых хороших черт Семенцова — он не задавал вопросов, на которые ответы не давали бы ему лучше делать работу.

Снять плиту вчетвером было сложно. Она весила свои девятнадцать с половиной, и она была изогнута, и она при попытке оторвать её от пола сначала спружинила, а потом отпустила — Ника даже отступила на полшага, потому что показалось, что под рукой её щёлкнуло.

— Щёлкнуло? — переспросил Семенцов, расслышав то, чего она вслух не сказала.

— Да.

— Поставим на бок.

Поставили на бок. Грузчики ушли, осталась Ника. Она достала из набора маленькое долото и тихо постучала по торцу плиты. Из трещины — а это была не трещина, это был естественный шов между двумя слоями спекания, — выпала горсть серого, очень мелкого, очень тонкого порошка. Этого порошка там быть не должно.

Ника собрала порошок в пакет.

Прошла к боковой грани, постучала по ней. Звук вышел не «ту‑дум», как накануне; звук вышел «ту‑шу», глухой, как от деревяшки. Деревяшка в реголите — это плохо. Это значит — в плите неоднородность, в плите слоистость, в плите внутри начались процессы, на которые она не запрограммирована.

Ника подняла пакет с порошком и посмотрела в свет.

Порошок был не такой, как реголит. Реголит — это серый, с лёгкой синевой, с тенью к рыжему, потому что в нём железо. Этот порошок был серый ровный, без оттенков, как будто реголиту вернули его первое состояние, до спекания, до прихода человека к нему, — нет, не до прихода. Это был порошок ещё мельче, ещё ровнее, ещё дальше от всего, чем настоящий лунный пыль. Это было как если бы из спечённой плиты в её собственную глубину провалилась часть, и теперь возвращалась в исходное, в очень‑очень исходное, в такое исходное, какого на поверхности Луны не бывает.

— Семенцов, — сказала Ника в гарнитуру.

— На связи.

— Подойди.

Семенцов пришёл через две минуты. Ника показала пакет.

— Что это, — спросил Семенцов.

— Это, — сказала Ника, — то, чем плита была до того, как её спекли.

— Нет.