Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 3)

— У нас тяжёлый. Кран на втором рассыпался.

— Совсем?

— Подшипники.

— Свои или импортные?

— Свои. С Самары.

— И?

— И как обычно. Не нашли. Я с утра в карьере, поднимал ленту. Если бы не я, наверное, ленту бы пятый раз чинили.

— Молодец, — сказала Ника.

Она знала: «молодец» — это плохое слово. Костя его терпел только потому, что от неё. От других не терпел.

— Ты сама как, — сказал Костя.

— У нас странная партия.

— Какая.

— На шестом пакете. Плотность выше.

— Это же хорошо.

— И ослабление на пять выше.

— Это тоже хорошо.

— Да. И ещё странное. Я тебе не успею. Просто странное.

— Расскажи коротко.

— У нас у людей теломеры пошли в другую сторону.

Костя молчал четыре секунды — две и шесть на канал и полторы на то, чтобы понять.

— У людей.

— Да.

— У вас всех?

— У тех, кто под шестым пакетом много времени.

— Никол.

«Никол» — это было его. И Эльдара. Дед у обоих, говорил Эльдар, был с одного посёлка под Луганском. Ника всегда сомневалась, но как они оба её одинаково сокращали, не сомневалась.

— Я ещё не знаю, — сказала Ника. — Это первый день.

— Орлов знает?

— Нет.

— Когда узнает?

— Я не знаю.

— Никол.

— Что.

— Если у людей теломеры — это надо сразу.

— Я понимаю.

— Если у людей теломеры, это идёт через минздрав, через космос, через всё.

— Я понимаю.

— Я тебе не из учёбы, — сказал Костя. — Я тебе по опыту. На карьере у нас была такая. Когда мы с углём начали порошить, у нас сначала плотность. Потом теломеры.

— У вас были теломеры?

— У нас была тётя Зина. И тётя Раиса. И Веня. Шкаф такой, помнишь?

— Помню.

— Они слегли в один год. Они тебе говорили, как лошади. А слегли в один год.

— Это не теломеры, Костя.

— Это то же самое.

Они помолчали. На «Восточном‑2» у Кости за плечом виднелся календарь, бумажный, с ёлкой. До Нового года было два с лишним месяца, до Нового года Ника не возвращалась.

— Кость, — сказала Ника. — Я уеду на сутки в «Полынь‑1».

— К кому.

— К Карелину. К акустику.

— Никол.

— Что.

— Если у вас теломеры, — сказал Костя, медленно, — ехать тебе никуда не надо. Это не к акустику.

— Это к нему.

— Это к врачам.

— У меня врач здесь. У меня свой.

— А он будет в подушке.

— У нас нет подушек.

— Никол.

— Что.

— Береги себя.

— Я не дура.

— Я знаю, что ты не дура.

Они помолчали ещё.

— Я тебя люблю, — сказал Костя.

— Я тоже.

Связь оборвалась. Ника закрыла планшет и сидела ещё минуту, глядя на белую стенку отсека. На белой стенке висел календарь, не бумажный, экранный, с лунным циклом и обозначением, в какой фазе сейчас Шеклтон. У Шеклтона не было фаз. На южном полюсе Луны не бывало смены день‑ночь так, как на остальной её поверхности; солнце всегда стояло у горизонта и плясало по нему туда‑сюда; половину времени оно светило в окно, половину — в склад. Это и было всё, что у них тут менялось.