Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 2)

— Это интересно.

Лариса дожевала, отодвинула пакет и посмотрела Нике в лицо. У Ларисы было то, чего Ника в себе не любила, — она умела смотреть прямо и держать взгляд. У Ники самой так получалось только с экранами.

— У меня тоже интересно, — сказала Лариса.

— Что у тебя.

— Дробыш. Виктор. Помнишь.

— Конечно.

— У него в обзоре теломеры. Я измерила ещё в марте, потом сейчас. На полгода длиннее, чем по марту.

— Длиннее? — переспросила Ника.

— Длиннее, — сказала Лариса. — Не короче. То есть, у меня в марте было пятьдесят один и шесть, а сейчас должно быть пятьдесят один и десять. А по теломерам у меня выходит на пятьдесят два и пять.

Ника положила ложку.

— На каждые двенадцать у тебя получился один лишний?

— Чуть меньше, — сказала Лариса. — Но смысл такой.

— Это один анализ.

— Это семь анализов.

— Семь?

— Семь.

— И ты молчишь?

— Я пока не молчу, — сказала Лариса. — Я смотрю.

Бахтиёр поднял голову от планшета и поморгал. Он явно слушал, но не лез. Светлана подняла бровь.

— Какие семь? — спросила Светлана.

— Дробыш, Семенцов, Орлов, я, Эльдар, Маша Бренц и Полуэктова, — сказала Лариса.

— Я последняя, — сказала Светлана.

— Поэтому я и говорю. У всех — больше нормы. У одних — на семь процентов. У других — на одиннадцать. У Дробыша — на четырнадцать.

— На четырнадцать, — повторила Ника. — То есть.

— То есть, — сказала Лариса, — Дробыш стареет на четырнадцать процентов быстрее. На бумаге.

Ника посмотрела на пакет с надписью «лесные грибы». Где‑то рядом, на «Полынь‑1», в лаборатории Карелина, наверное, тоже был такой пакет, и Карелин ел его и говорил, что у них всё хорошо. Они работали с реголитом два года. Они говорили, что обучают материал. Они говорили, что материал отзывается. Ника не возражала; не её область.

— Лариса, — сказала Ника. — Ты с кем уже это.

— Ни с кем. С тобой первой.

— Почему со мной.

— Потому что Орлову я не понесу, пока у меня не будет на руках чего‑то твёрдого.

— А я твёрдое.

— Ты не твёрдое, — сказала Лариса. — Ты — материал. Из чего сделано «у нас тут».

Ника промолчала. В цеху она знала, что делать. В кают‑компании, перед Ларисой, она не знала, что сказать.

— Дай мне неделю, — сказала Ника. — Я подниму свои.

— Какие свои.

— У меня по партиям, по пакетам. По тому, что мы ставили в стены. Я хочу понять, есть ли корреляция с тем, где они спят. С тем, где они работают. Под какой панелью.

Лариса кивнула.

— Хорошо. Неделю.

— Не лезь, пока я не позвоню.

— Хорошо, — сказала Лариса. — Только Ника.

— Что.

— У тебя жена Семенцова на сносях.

— На каком сносе.

— На пятом месяце.

Ника не помнила, чтобы об этом был разговор. На станции о таких вещах вообще говорили мало. Она кивнула.

— Я поняла.

— Я могу её не сюда, — сказала Лариса.

— Не торопись.

— Я не тороплюсь, — сказала Лариса. — Я просто помню.

Ника встала, отнесла пакет в утиль и пошла в свой отсек. По дороге она прошла мимо панели‑девяносто, той самой, которой их облицевали в первый месяц после ввода. Прижала ладонь к углу. Стенка была серая, не блестящая, с лёгкой синевой по граням. И когда Ника убрала ладонь, ей показалось, что ладонь немного нагрелась. Это не имело смысла; реголит не нагревается от ладони. Реголит — это пыль, спрессованная в плиту, в плите два часа держали тысячу двести и потом отпустили; ничего, кроме того, что в нём осталось от программы, в нём нет.

Ника пришла в отсек, открыла на планшете журнал и стала листать назад. Шестой пакет. Шестой пакет. Шестой пакет. С весны они спекли на шестом сорок девять партий, всего около двухсот плит. Этими плитами были облицованы жилой блок, кают‑компания, медотсек, командный пост, склад и три внешних купола. Тот склад, где Дробыш проводил по двенадцать часов в сутки. Тот медотсек, где Лариса спала по семь.

Ника пролистала до самого верха. На самом верху, в инструктаже, был абзац от института «Звукоматерия»: «Шумовой пакет шесть является развитием базового семейства "Городская подкладка" и включает в себя расширенный детский голосовой слой; данное решение направлено на повышение когезивных характеристик при сохранении плотности и направленной кристаллизации». Подпись: А. Карелин, руководитель направления.

Под абзацем стояла её собственная виза, нацарапанная стилусом в декабре, и фраза, которую она тогда написала на автомате: «Принято к работе».

— Принято к работе, — сказала Ника вслух.

В отсеке никто не ответил.

II. Тень

Связь с Землёй включалась по расписанию — два окна в сутки, по двадцать две минуты. У Ники было вечернее, в семь двадцать. Костя ждал; у него на Восточном‑2 в это время было обед, два часа дня по местному, и в кадре всегда было видно полстакана чая и кусок чего‑то на тарелке.

— Привет, — сказал Костя.

— Привет.

— Я тебя слышу с задержкой.

— Я тебя — почти без.

— Не «почти», — сказал Костя. — Я ждал три секунды.

Они уже два года считали свою задержку. На самом деле никто из них её не считал; считали приборы, и в углу окошка стояло число — две и шесть. Но было важно сказать вслух, чтобы убедиться, что задержка — не в собеседнике.

— Как у тебя, — спросил Костя.

— Нормально, — сказала Ника. — У вас как.