Эдуард Сероусов – Глубокое время (страница 1)

Эдуард Сероусов

Глубокое время

I. Спекатель

Спекатель шёл сорок третью минуту, и Ника не моргала.

На графике температура держалась на тысяче двухстах восьми, ровно, как нарисованная. Это и было подозрительно. Прошлые три партии на сорок четвёртой минуте начинали ползти вверх — на полтора-два градуса, ничего страшного, в допуске, но было. А сейчас держало.

— Эльдар, давление в третьем.

— Сто шестнадцать, ровно.

— Влажность.

— Минус сорок семь.

Влажность тут была условностью. Минус сорок семь означало, что осушитель в порядке и в камеру не лезет ничего из коридора. На южном полюсе Луны «влажно» вообще не имело смысла — лёд лежал в вечной тени, его привозили колотым, его уже спрессовали в воду на ледовом поле «Полынь‑2 Запад», и сюда, в цех спекания, ничего из той воды не доходило.

— Шумовой, — сказала Ника.

— Девяносто восемь и две, — отозвался Эльдар. — В цвете.

«В цвете» означало, что излучатели работают без зашкаливаний. Шумовой канал — это была отдельная история, не Никина. Шум им присылали с «Полынь‑1», точнее из лаборатории Карелина в самом «Полыни‑1», точнее из московского филиала института «Звукоматерия», который где‑то в Реутове, и который Ника никогда не видела. Восемнадцать дорожек по двадцать минут, на разных частотах, с разной плотностью; половина — это, как объясняли в инструктаже, «культурный пласт», вторая половина — «индустриальная подкладка». На бумаге, на инструктаже, всё было разумно. В цеху это выглядело так: внутри спекателя кто‑то очень тихо разговаривал и кто‑то очень тихо стучал.

— Сорок четвёртая, — сказал Эльдар.

Температура не пошла вверх. Она вообще ничего не сделала.

— Хорошо, — сказала Ника, скорее себе, чем ему. — Прекращаем фазу два через шестьдесят.

— Принял.

Через шестьдесят секунд верхняя крышка камеры медленно начала уходить вниз — на двенадцать миллиметров, как и было прописано в программе. В этот зазор сейчас не вошла бы рука, но вошла бы термопара, и Эльдар её вставлял; он делал это в восемьдесят шестой раз за последние два месяца, и в семь раз быстрее, чем Ника. Ника на термопару не лезла. Главный технолог на термопару не лезет; главный технолог стоит у пульта и смотрит, как идёт температурный завал.

Завал пошёл по графику: тысяча двести, тысяча сто восемьдесят, тысяча сто пятьдесят. Это была хорошая кривая. Когда отдавало с горбом, начинались микротрещины; когда отдавало с провалом — пористость; когда отдавало ровно, как сейчас, получалось то, что в отчёте называли «целевая плотность с допуском плюс‑минус два процента», а в курилке у второго шлюза — «панель‑девяносто», по толщине, в миллиметрах.

— Сегодня дочка, — сказала Маша Бренц с дальнего пульта. Она сидела у системы жизнеобеспечения, у неё было ещё семь окон, и одно из них — за Никой. — Я к тому, что мы все сегодня в районе пяти ноль‑ноль московского. У меня дочка, у Эльдара тёща, у Виктора смена.

— У меня тёщи нет, — сказал Эльдар, не оборачиваясь.

— А кто тебе сухари в посылке прислал?

— Это сухари из магазина.

— Из магазина «Сделано бабушкой».

Ника не улыбнулась, но в груди стало теплее. Машу она любила. У Маши было то, чего не было ни у кого в смене, — спокойствие, не зависящее от показателей. Маша работала на ровно той части мозга, где сидит интонация в разговоре с дочкой, а вторая часть, та, где живут параметры воздухообмена и углекислоты, работала отдельно, без её участия.

— Эльдар, фаза три, — сказала Ника.

— Принял.

Эльдар вытащил термопару, вошёл в герметичный купол с инструментом, проверил угольник на верхней плите, вышел, обнулил кран. Это было больше похоже на работу в литейке, чем в чём‑то лунном; и оно правильно было больше похоже, потому что лунный реголит, если ему не врать, ведёт себя как очень мелкий и очень упрямый шлак.

Через двадцать две минуты камера остыла до семисот, и Эльдар включил вынимание. На транспортёр выехала первая из четырёх плит — серый, не блестящий, с лёгкой синевой по граням, прямоугольник девяносто на четыреста на восемьсот. Эльдар провёл по ней рукавицей. Ника увидела, как он провёл рукавицей второй раз. Это было лишнее. Эльдар никогда не делал лишних движений.

— Что? — спросила Ника.

Эльдар постучал по плите костяшкой пальца. Звук вышел сухой, но не сухой, как обычно, не «тук», а «ту‑дум». В реголите такого «дум» обычно нет.

— Странно идёт, — сказал Эльдар. — Плотная.

— На сколько плотная.

— Сейчас.

Он положил плиту на весы. Весы показали девятнадцать с половиной килограммов. Девятнадцать с половиной — против обычных восемнадцати ноль семи. Полтора килограмма лишку, при той же геометрии. Это была не статистическая погрешность. Это было сорок процентов погрешности.

— Программа какая? — спросила Ника.

Маша, не поворачиваясь, ответила:

— Шумовой шестой пакет. «Городская подкладка плюс детский».

— Какой детский?

— У нас в шестом всегда есть детский. Это не я писала, это они.

Они — это институт.

Ника подошла к плите. Серый, не блестящий, с лёгкой синевой по граням. Плотная. Тяжёлая. Стучит «ту‑дум».

— Прибор давайте, — сказала Ника. — На радиацию.

Эльдар принёс портативный гамма‑тестер. Постучал по плите, кивнул, приклеил источник с одной стороны. Замерил снова. Снял источник. Постучал по показанию.

— Восемьдесят семь процентов ослабление, — сказал Эльдар. — Это…

— Восемьдесят два у нас норма, — сказала Ника.

— Восемьдесят семь, — повторил Эльдар.

— Нейтронный.

Эльдар приклеил нейтронный, подождал положенные сорок секунд.

— Семьдесят четыре, — сказал Эльдар, тоже не вполне веря. — Семьдесят четыре, Никол.

Никой её называли все, кому не лень; «Никол» — это было только Эльдара. У Эльдара был свой словарь.

— Эту пометить, — сказала Ника. — На вторую и третью не лей шестой пакет. Зайди на пятый.

— Может, наоборот, — сказала Маша. — Если такое выходит.

— Нет, — сказала Ника. — Сначала разберёмся, потом наоборот.

Они получили в ту смену четыре панели. Все четыре — на шестом пакете. У всех четырёх ослабление пошло выше нормы — восемьдесят семь, восемьдесят пять, восемьдесят девять и опять восемьдесят семь. Все четыре весили на полтора‑полтора с половиной килограмма больше обычного. У всех четырёх Эльдар, не сговариваясь, стучал по углу костяшкой пальца, и у всех четырёх отзывалось «ту‑дум».

К концу смены, в четыре тридцать по московскому, Ника отправила в отчёт два числа — восемьдесят семь и семьдесят четыре. К ним она приписала: «партия двадцать два, шестой пакет, плотность сверх нормы; рекомендую расширенный замер». Дальше она не приписала ничего.

В кают‑компании было трое: Светлана с геологии, Бахтиёр от системников и врач Лариса. Лариса доедала картошку из пакета.

— У тебя глаза, — сказала Лариса, не поднимая головы.

— Что глаза.

— Усталые. Сядь.

Ника села. На пакете было написано «Картофель пюре с лесными грибами», а пахло клейстером. Лариса передала через стол вторую ложку. Ника ела молча.

— Вы там что? — спросила Лариса. — На цеху.

— Шестой пакет.

— И?

— И ослабление сильнее. На пять.

— Это плохо или хорошо?