Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 8)

Двадцать минут поиска. Тридцать. Глаза слезились от мерцания экрана. Паттерны сливались, расплывались.

На сорок третьей минуте – нашла.

Медицинский маркер. Не в основном потоке – на периферии, в тех данных, которые Эхо-Семь транслировал фоном, параллельно основному диалогу. Как человек, бормочущий себе под нос, пока разговаривает с кем-то другим. Подсознательная трансляция. Или – намеренная, но скрытая.

Маркер указывал на сектор памяти. Не содержание – адрес. Место в кристаллической матрице, где хранились медицинские данные. Ирина не могла прочитать данные – для этого нужен был прямой запрос к Хранителю, интерфейсная комната, полноценная сессия. Но она видела адрес. Знала, что данные существуют. Знала, что сектор активен – «Ткач» поддерживал его целостность, расходуя на это ресурсы.

Медицинский раздел был жив. Данные были на месте. Лекарство – где-то внутри трёхкилометровой махины за бортом, в кристалле, температура которого на доли градуса выше абсолютного нуля, – ждало, пока кто-нибудь спросит.

Ирина закрыла терминал. Откинулась на спинку стула. Её сердце билось быстро, неровно – не от страха, от чего-то похожего на голод. Жадного, ненасытного, бесстыдного голода, который знают только те, кто видел спасение и не может до него дотянуться.

Данные есть. Лекарство – есть. Мне нужно только задать правильный вопрос.

Но вопрос – не в списке приоритетов Кассиана. Не в приказе с Земли. Не в протоколе.

Она посмотрела на голографическую рамку с фотографией Даниила. Одиннадцатилетнего. С дрожащей правой рукой, прижатой к бедру.

Данные есть.

Мне нужно только задать вопрос.

На третий день пришло новое сообщение с Луны.

Ирина открыла его в каюте, одна, в тишине. Предчувствие – не мистическое, а то рациональное, выученное предчувствие, которое вырабатывается у людей, привыкших получать плохие новости, – сказало ей, что нужно сесть. Она села.

Медицинский отчёт. Автоматический, как и предыдущие. Сухой язык, цифры, графики.

Миелиновая оболочка: деградация 47% от нормы. Скорость нервных импульсов: снижена на 58%. Дыхательная функция: 51% от возрастной нормы.

Ирина читала цифры и переводила их в тело сына. 47% деградации – его ноги не двигаются. 58% снижения – его речь замедлена втрое. 51% дыхательной функции – он может дышать сам, но каждый вдох – усилие, каждый выдох – маленькая победа, каждая ночь – страх не проснуться.

Прогноз: «Пересмотрен. При текущей скорости прогрессии – 4-6 месяцев до критического снижения дыхательной функции. Рекомендован перевод на частичную ИВЛ в ночное время».

Четыре-шесть месяцев. Предыдущий прогноз – шесть-десять. Болезнь ускорилась.

Ирина закрыла отчёт. Открыла видеосообщение.

Даниил. На экране – зернистый, далёкий, невозможно близкий.

Он похудел с прошлого раза – с того сообщения, одиннадцать месяцев назад. Лицо стало угловатым, взрослым, с тенями под глазами, которые не были тенями – были синевой кислородного голодания, слишком лёгкой, чтобы замечать, слишком постоянной, чтобы забыть. Кресло – то же. Руки – хуже: левая тоже начала слабеть, пальцы двигались, но с заметным усилием, как если бы он двигал их сквозь густую жидкость.

Но глаза. Всё те же. Серые. Живые.

– Мама. – Голос – медленнее. Каждый слог стоил ему вдоха. – Новый… прогноз. Ты, наверное… уже прочитала. Четыре-шесть. – Улыбка – одним углом рта, привычная, горькая. – Я… посчитал. Ты вернёшься… через семь лет. Не сходится.

Пауза. Вдох. Долгий, с хрипом на верхней ноте. Даниил приложил ладонь к груди – знакомый жест, Ирина видела его у астматиков: рефлекторная попытка удержать воздух внутри, как если бы грудная клетка была коробкой, из которой что-то утекало.

– Врачи… молодцы. Держат. Вербицкая… ну, твоя связистка… передала мне… книгу. Лем, «Голем XIV». Знаешь, там… сверхинтеллект решает, что… не будет говорить с людьми. Потому что… слишком скучно. – Смешок – сухой, без воздуха. – Надеюсь, твой Хранитель… не такой зануда.

Потом – серьёзно. Глаза – прямо в камеру.

– Мама. Я знаю… что ты делаешь. – Каждое слово – отдельный вдох. – Не знаю деталей… Но знаю тебя. Ты не полетела… за историей мёртвых… инопланетян. Ты полетела… за мной.

Пауза. Длинная. Он собирался с силами – и Ирина видела это по его лицу, по тому, как он сжал челюсть, как напрягся подбородок. Не от боли – от необходимости сказать что-то важное, когда каждое слово стоит кислорода.

– Я не хочу… чтобы ты крала ради меня. Я не хочу… жить с этим. Но это не потому… что я хороший. Это потому… что я не хочу быть… обязанным.

Экран погас. Лимит канала – исчерпан.

Ирина сидела неподвижно. Камень в кармане. Фотография на столе. Чёрный экран перед глазами.

Я не хочу быть обязанным.

Восемнадцать лет. Он говорил как взрослый – нет, не как взрослый. Взрослые не говорят так. Взрослые находят оправдания, компромиссы, лазейки. Даниил говорил как человек, у которого осталось слишком мало слов, чтобы тратить их на ложь.

Ирина встала. Подошла к иллюминатору. За стеклом – Завещание Хорваат-7, освещённое красным светом звезды. «Глаза» светились голубым – тускло, ровно. Хранитель не спал. Или – не мог заснуть. Или…

Она прижала лоб к холодному стеклу. Закрыла глаза.

Четыре-шесть месяцев. Лекарство – внутри. Протокол – не разрешает. Кассиан – не позволит. Малика – осудит. Кодекс – запрещает.

Даниил – не хочет.

Она стояла так долго – минуту, пять, десять. Лоб отпечатался на стекле белым кругом.

Потом открыла глаза и посмотрела на артефакт. На его чешую, на его «глаза», на «рот» – щель, в которой был пристыкован «Кенотаф». Три километра тёмного металла, внутри которых – кристалл размером с комнату, а внутри кристалла – семьдесят миллионов лет памяти и знания. Медицинский сектор. Адрес, который она нашла вчера в нерассортированном потоке.

Данные есть.

Мне нужно только спросить.

Я не могу спросить – официально. Не в том порядке. Не с тем приоритетом. Не сейчас.

Но если я спрошу неофициально…

Мысль оборвалась. Ирина знала, что стоит на краю – не метафорически. На краю того решения, после которого нет возврата. Она двенадцать лет работала в системе. «Мемориал» дал ей всё: профессию, смысл, сообщество, принадлежность. Кодекс некроманта был её кодексом – четыре правила, которые она ни разу не нарушила за всю карьеру. Не лгать Хранителю. Не скрывать от коллег. Минимизировать «сжигание». Приоритет долгосрочной ценности.

Если она начнёт спрашивать Эхо-Семь о медицине – вне протокола, без записи, скрытно от команды, – она нарушит второе правило. Если при этом потратит время Хранителя на личные нужды вместо общих – третье и четвёртое. Если солжёт коллегам о содержании сессий – первое по духу, если не по букве.

Четыре правила. Все четыре.

Преступление, прошептал голос внутри, и он звучал как голос Малики – холодный, профессиональный. Ты знаешь, как это называется. Не «отчаяние матери». Не «борьба за жизнь сына». Преступление. Против кодекса, против коллег, против всех, кто ждёт своей очереди на лекарство.

Против системы, которая работает. Медленно, мучительно медленно – но работает.

Ирина думала о системе. О пятидесятилетнем протоколе «Кассандра», который защищал от «Сирен» – и задерживал спасительные технологии на поколения. О патентах, сертификации, клинических испытаниях – необходимых, разумных, убивающих тех, кто не мог ждать. О Кассиане, который верил в систему, потому что его жена умерла за год до лекарства – и он знал, что без системы лекарства не было бы вовсе.

Система работала. Для всех. Для абстрактного человечества.

Не для Даниила.

Не для мальчика, который говорил «я не хочу быть обязанным» голосом, которому не хватало воздуха, чтобы закончить фразу.

Ирина вернулась за стол. Открыла рабочий журнал. Перечитала записи за два дня – всё, что она зафиксировала о «Букваре», об Эхо-Семь, о структуре контакта. Медицинский маркер, найденный вчера в нерассортированном потоке. Активный сектор. Адрес данных.

Она открыла новый файл. Назвала его «Личные заметки – лингвистический анализ». Невинное название. Некроманты всегда вели личные заметки – часть профессиональной культуры, способ обработки травматического опыта контакта с умирающими разумами.

В файле она написала:

«Медицинский сектор – активен. Адрес подтверждён из фонового потока сессии 2. Хранитель транслирует маркеры на периферии основного контакта – возможно, бессознательно. Возможно – намеренно.

Для доступа к содержимому сектора необходим прямой запрос через нейроинтерфейс. Вопрос должен быть сформулирован на языке "Букваря" – пятый уровень, метаязык, самореферентный запрос к памяти Хранителя.

Я могу это сделать. У меня есть навыки, доступ и время.

Мне нужно решить: готова ли я.

Нет. Неправильная формулировка.

Вопрос не в готовности. Я готова – была готова с того дня, когда подала заявку на эту экспедицию. Вопрос в том, кем я стану после. Кем ты становишься, когда нарушаешь всё, во что верил? Кем ты становишься, когда выбираешь одного человека вместо системы, которая защищает миллионы?»

Она остановилась. Перечитала. Подумала о том, как эти слова выглядели бы на допросе – если дойдёт до допроса. «Личные заметки – лингвистический анализ». Признание в намерении. Дневник преступника, который ещё не совершил преступления, но уже знает, что совершит.