Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 7)

Ирина посмотрела на него вопросительно.

– Инцидент на марсианском транспортнике. Три года назад. Разгерметизация. Капсула на троих, экипаж – четверо. Юрий остался. Потом нашёл заплатку и выжил. – Сунь пожал плечами. – Об этом все знают. Он не скрывает. Просто не говорит.

Ирина молча кивнула. Человек, который решил умереть и не умер. Да, это меняет оптику. Она подумала о Данииле – подростке, который решил принять смерть и пока ещё жив, – и привычная тупая боль в груди напомнила о себе, как застарелая травма, которую можно не замечать, пока не повернёшься неловко.

Она встала из-за стола. Белковая паста осталась нетронутой.

Вторая сессия – день третий.

Эхо-Семь отвечал неравномерно. Иногда – мгновенно, быстрее, чем Ирина успевала сформулировать следующий запрос. Его паттерны накладывались на её мысль, дополняли, продолжали – словно он читал не слова, а намерение за словами. В такие моменты контакт напоминал танец: два разума, движущиеся в одном ритме, угадывающие следующий шаг друг друга.

Потом – пауза. Минута. Две. Пять. Сигнал не прерывался полностью, но становился бессвязным: обрывки паттернов, фрагменты, которые нейроинтерфейс не мог интерпретировать. Как если бы кто-то пытался говорить сквозь помехи, сквозь воду, сквозь толщу времени, отделявшую его от собеседника.

Ирина ждала. Не торопила. Не повторяла запрос. Ждала – и это, кажется, было правильным: после каждой паузы Эхо-Семь возвращался чуть увереннее, чуть стабильнее, как будто её терпение давало ему время собраться.

– Ты устаёшь, – сказала она в одну из пауз. Не вопрос – наблюдение.

[паттерн: подтверждение]. [паттерн: каждый-разговор] – [паттерн: потеря]. Я [паттерн: просыпаюсь], чтобы [паттерн: общаться] с [паттерн: живыми]. И каждое [паттерн: слово] [паттерн: стоит] мне [паттерн: частицы] того, что я [паттерн: есть].

Ирина замерла. Паттерновая речь – рваная, неловкая, переведённая через три слоя интерпретации, – и всё равно: каждое слово стоит мне частицы того, что я есть. Это было не жалобой. Не просьбой о сочувствии. Констатация – такая же сухая, как медицинский отчёт о Данииле. Факт. Температура тела – 36,6. Скорость нервных импульсов – снижена на 41%. Каждый разговор убивает меня. Факт.

– Мы можем сократить сессии, – предложила она. – Тридцатиминутные интервалы вместо часовых. Дать тебе время на восстановление.

[паттерн: бессмысленно]. [паттерн: восстановление] – [паттерн: иллюзия]. «Ткач» [паттерн: чинит] [паттерн: структуру]. Не [паттерн: содержание]. То, что [паттерн: потеряно] при [паттерн: чтении], – [паттерн: потеряно] [паттерн: навсегда]. Сокращение [паттерн: времени] лишь [паттерн: продлит] [паттерн: количество-сессий]. Общая [паттерн: потеря] – [паттерн: та-же].

Он был прав. Ирина знала теорию – «Ткач» восстанавливал физическую структуру кристаллической матрицы, но не интерпретацию. Хранитель был не данными, а процессом чтения данных. Нельзя починить мысль, заменив нейрон, – можно починить нейрон и надеяться, что мысль вернётся. Чаще всего – не возвращалась.

[паттерн: предпочтение]. Лучше – [паттерн: короткие] [паттерн: сессии] с [паттерн: высокой-плотностью]. Чем [паттерн: длинные] с [паттерн: пустыми-паузами]. Мне [паттерн: проще] [паттерн: говорить] быстро. [паттерн: Инерция] [паттерн: помогает]. Когда я [паттерн: останавливаюсь] – [паттерн: труднее] [паттерн: начать] снова.

– Как речная лодка, – сказала Ирина. – На течении легче, чем со стоянки.

Пауза – средняя, значимая. «Ты понимаешь?»

[паттерн: аналогия-принята]. Ваш [паттерн: метод] [паттерн: коммуникации] – [паттерн: неэффективный]. Но [паттерн: выразительный]. «Речная [паттерн: лодка]». Я [паттерн: вижу] [паттерн: образ]. [паттерн: Вода]. [паттерн: Движение]. [паттерн: Ненадёжность-опоры]. Да. [паттерн: Похоже].

Ирина записала: «Он понимает метафоры. Не просто декодирует – воспринимает образный слой. Это больше, чем алгоритм перевода. Это понимание. Или его хорошая имитация».

Она перечитала последнюю фразу и зачеркнула «или его хорошая имитация». Двенадцать лет некромантии научили её одному: если сомневаешься, является ли Хранитель сознанием или симуляцией, – выбирай сознание. Ошибка в сторону уважения менее опасна, чем ошибка в сторону пренебрежения.

На исходе четвёртого часа – перед тем, как Эхо-Семь предложил завершить сессию, – он произнёс ещё одну странную фразу. Она всплыла из ниоткуда, без контекста, как обломок кораблекрушения на поверхности спокойного моря.

Я [паттерн: проверял] [паттерн: других]. [паттерн: Тестировал]. [паттерн: Результаты] – [паттерн: несовпадение-ожиданий]. [паттерн: Тест] не…

Обрыв. Не повреждённая пауза – намеренная остановка. Как будто он начал говорить – и спохватился. Или – не мог продолжить. Или – не хотел.

[паттерн: не-важно]. [паттерн: Продолжим] [паттерн: завтра].

Ирина заметила: «не важно» – впервые он использовал этот паттерн. Человеческое выражение, переведённое в его систему. Он учился говорить на её языке – медленно, через «Букварь», через контакт, через ту невидимую нить, которая протягивалась между двумя разумами в интерфейсной комнате.

Он учился говорить – и одновременно учился молчать о том, о чём молчать хотел.

Тест не работает. Он знает это – и не хочет об этом говорить. Почему?

Ирина записала вопрос в журнал. Подчеркнула. Закрыла журнал.

За дверью – Малика. Стояла, привалившись к переборке, со скрещёнными руками. Ожидала.

– Как прошло? – спросила она. Тон – нейтральный. Глаза – нет.

Малика Ндаи была красивой женщиной – высокая, с гладкой тёмной кожей, с бритой головой и длинной шеей, которая придавала ей сходство с африканской статуэткой. Тридцать восемь лет. Некромант четвёртого ранга – выше Ирины. Больше успешных контактов, больше расшифрованных «Букварей», больше часов в интерфейсном кресле. Если бы не её аболиционизм – открытое, принципиальное убеждение, что некромантия должна быть запрещена, – она давно возглавляла бы экспедицию.

Ирина знала о ней достаточно, чтобы уважать. Недостаточно, чтобы доверять.

– Продвигаемся. «Букварь» почти освоен. Завтра – пятый уровень, потом переход к содержательному диалогу.

Малика кивнула. Не удовлетворённо – выжидающе.

– Хранитель. Какой он?

– Повреждён. Фрагментирован. Но – функционален.

– Я не про техническое состояние.

Ирина посмотрела на неё. Малика не отвела взгляда. Её глаза – тёмные, спокойные – не требовали ответа. Они ждали. Как ждёт судья, давая подсудимому время обдумать показания.

– Он одинокий, – сказала Ирина, и сама удивилась этому слову. Оно было неточным – нечеловеческим. Нельзя сказать «одинокий» о цифровом отпечатке семи мёртвых существ, вмороженном в кристаллическую матрицу на семьдесят миллионов лет. Но слово было верным. – Он ждал очень долго. И он… рад, что кто-то пришёл. По-своему.

Малика помолчала. Потом:

– Они все рады. Сначала. – Она оттолкнулась от стены. – Потом мы берём у них всё, что можем, и уходим. И они умирают. Чуть быстрее, чем умерли бы без нас.

Она ушла по коридору. Спина прямая, шаг ровный. Ни разу не обернулась.

Ирина стояла и смотрела ей вслед. Они все рады. Сначала. Она думала о том, что Малика была некромантом восемнадцать лет – на шесть больше, чем Ирина. Восемнадцать лет разговоров с умирающими. Восемнадцать лет ощущения, что каждое твоё слово – гвоздь в чужой гроб. Достаточно, чтобы стать аболиционисткой. Достаточно, чтобы ненавидеть собственную работу и не бросать её – потому что если бросить, кто-то менее осторожный займёт твоё место.

Ирина вернулась в каюту. Закрыла дверь. Села за стол.

И впервые за всю экспедицию сделала то, чего делать не должна была.

Система доступа к данным Завещания была устроена просто – и, по мнению Ирины, наивно. «Мемориал» контролировал поток информации через протоколы уровней: каждый член экспедиции имел доступ к данным своего профиля и ничего больше. Некроманты – к лингвистическим и коммуникативным блокам. Ксенобиологи – к биологическим. Инженеры – к техническим. Куратор – ко всему, но с задержкой в двенадцать часов: данные поступали к Кассиану после первичной фильтрации.

Лазейка была в фильтрации. Первичную обработку проводил бортовой ИИ – не Хранитель, а корабельный, ограниченный Протоколом Границы, неспособный к самостоятельным решениям. Он классифицировал входящие данные по ключевым словам и маркерам, раскладывая по категориям: «история», «технология», «биология», «медицина», «прочее». Некроманты имели доступ к «прочему» – нерассортированному потоку, который ИИ не смог классифицировать. Там мог оказаться мусор, а мог – что угодно.

Ирина подключилась к нерассортированному потоку.

Данные были сырыми – необработанные паттерны, которые нейроинтерфейс зафиксировал, но не интерпретировал. Шум. Фрагменты. Обрывки сигналов, пойманных на периферии основного контакта. Ирина просматривала их один за другим, вручную, глазами и – тренированной интуицией.

Она искала слово. Одно слово – вернее, один паттерн. Тот, который на первом уровне «Букваря» Эхо-Семь использовал для обозначения медицины. Она запомнила его: тринитарная структура, в которой «живое» и «повреждённое» соединялись третьим элементом, не имевшим аналога в человеческих языках, – чем-то вроде «восстанавливаемого-если-знать-как».