Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 6)

На пятом часу – пятый уровень. Последний.

[паттерн: финальный-уровень]. [паттерн: самореферентный]. Символы, которые [паттерн: описывают] символы. [паттерн: метаязык].

Метаязык. Язык, говорящий о самом себе. Ирина знала, что это такое, – лингвистика занималась этим постоянно, – но в исполнении Хорваат это было чем-то большим. Символы пятого уровня не просто описывали структуру «Букваря». Они комментировали её. Указывали на ограничения перевода, на места, где смысл неизбежно искажался при передаче чужому разуму. Встроенные предупреждения: «здесь ты не поймёшь полностью», «здесь потеря неизбежна», «здесь – доверяй интуиции, а не логике».

Они знали, что будут непоняты, записала Ирина. И построили язык с учётом собственной непонятности. Это… честно. Это больше, чем делает большинство живых собеседников.

Потом – обрыв. Резкий.

Эхо-Семь замолчал на середине паттерна. Не пауза – отсутствие. Сигнал прервался, как перерезанный провод. Нейроинтерфейс транслировал белый шум, бессмысленную статику. Голубой свет в иллюминаторе мигнул – дважды, трижды – и стабилизировался, но тусклее, чем был.

Ирина ждала. Тридцать секунд. Минута. Две.

– Эхо-Семь?

Ничего. Белый шум.

Три минуты.

Она уже потянулась к интеркому – доложить Кассиану, что контакт прервался, – когда сигнал вернулся. Слабее. Неровнее. С провалами, как голос человека, приходящего в себя после обморока.

[паттерн: извинение]… нет. Неточно. [паттерн: объяснение]. Я [паттерн: потерял]… [паттерн: нить]. Мои [паттерн: системы] [паттерн: нестабильны]. Это [паттерн: ожидаемо]. Но [паттерн: неприятно].

Потом – фраза, которую Ирина запомнила навсегда. Не потому что поняла её значение сразу, – значение раскрылось позже, много позже, – а потому что почувствовала за ней боль. Не человеческую боль, не физическую. Что-то другое – как математическое доказательство, которое приводит к абсурду. Элегантное и жестокое.

Я проводил [паттерн: оценку] прежде. [паттерн: другие-виды]. Результаты… не коррелируют с [паттерн: выживание-вида]. Это…

Обрыв. Пауза – повреждённая, не намеренная. Три минуты белого шума.

Потом – возврат к стандартному протоколу, как будто ничего не было:

[паттерн: достаточно] на [паттерн: сегодня]. Ваш [паттерн: разум] [паттерн: устал]. Мой – [паттерн: тоже]. [паттерн: продолжим] [паттерн: завтра].

Ирина сняла нейроинтерфейс. Обруч оставил красную полосу на лбу – шесть часов непрерывного контакта, дольше, чем рекомендовано. Она провела пальцами по вмятине, потёрла виски. Голова гудела – не болела, а именно гудела, как будто внутри черепа вибрировал камертон, настроенный на частоту, которую ухо не воспринимало.

Она потянулась за рабочим журналом и записала, пока не забыла:

«Не коррелируют». Он сказал «не коррелируют». Его тест – оценка, которую он проводил для других рас, – не работает? Результаты не предсказывают выживание вида? Он это знает?

Если знает – почему продолжает тестировать?

Если не знает – почему сказал это мне?

Она перечитала запись. Подчеркнула «не коррелируют» – дважды.

За дверью ждал Кассиан. Как всегда – невозмутим, экономен, с планшетом наготове.

– Шесть часов, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– «Букварь» сложный. Пять уровней абстракции. Иерархическая семантика с контекстно-зависимыми значениями и значимыми паузами. – Ирина говорила профессионально, ровно, и каждое слово было правдой. – Мне нужно минимум три дня, чтобы закрепить базовый протокол. После этого – можно переходить к содержательному диалогу.

Кассиан кивнул. Записал что-то на планшете.

– Состояние Хранителя?

– Повреждён. Значительно. Неравномерные ответы, провалы в передаче, обрывы сигнала до трёх минут. Память фрагментирована – он сам предупредил. Два предыдущих пробуждения; детали утрачены.

– Прогноз по продолжительности контакта?

– Неопределённый. Он сказал – дни, возможно недели. Зависит от интенсивности запросов. – Она помедлила. – Каждая сессия его убивает, Кассиан. Каждый разговор – «сжигание». Мы должны быть осторожны с вопросами.

– Я знаю. – Он убрал планшет. – Приоритет первой фазы – исторические данные. Судьба Хорваат. Причины гибели. Возможные угрозы для человечества. Приказ с Земли.

Не медицина, подумала Ирина. Историю. Им нужна история.

– Понятно, – сказала она вслух.

Кассиан посмотрел на неё – секунду дольше, чем требовалось. В его взгляде не было подозрения. Было нечто другое – внимание. Как у человека, который привык замечать то, что другие предпочитают скрывать.

– Отдыхай, – повторил он. – Завтра – вторая сессия. Я включу в план медицинский блок на третий день. После исторических данных.

Третий день. Медицинский блок – после исторических данных. По протоколу. По расписанию. По плану, составленному людьми, у которых не было сына с синдромом фрагментации.

– Спасибо, – сказала Ирина.

Кассиан ушёл. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как камертон в голове постепенно стихает. В кармане – балтийский камень. На экране рабочего журнала – подчёркнутое дважды: «не коррелируют».

Столовая «Кенотафа-7» была рассчитана на шестерых – остальные ели посменно. В тот вечер за столом сидели четверо: Ирина, Юрий, доктор Сунь и Таня Вербицкая, специалист по связи, маленькая женщина с вечно расширенными глазами человека, который недосыпает по привычке, а не по необходимости.

Еда – стандартный рацион дальних экспедиций: белковая паста, синтетические овощи, витаминные блоки. Всё безвкусное, всё одинаково тёплое, всё – топливо, а не пища. Ирина ковыряла пасту вилкой и не ела. Аппетит после контакта с Хранителем пропадал у всех некромантов – издержки нейроинтерфейса. Мозг, перегруженный чужими паттернами, терял интерес к таким банальностям, как голод.

Доктор Сунь Вэй не разделял этой проблемы. Он ел с аппетитом, быстро, по-студенчески, не отрывая глаз от планшета, лежащего рядом с тарелкой. Планшет светился графиками, диаграммами, спектральными анализами. Доктор Сунь был из тех людей, которые не умеют молчать, когда им интересно, а ему было интересно всегда.

– Биомаркеры в сигнале, – заговорил он, не дожидаясь, пока кто-нибудь спросит. Круглое лицо, чуть одутловатое после анабиоза, с остатками молодости в уголках глаз – ему было пятьдесят пять, но он выглядел то на сорок, то на семьдесят, в зависимости от степени увлечённости. Сейчас – на сорок. – Хранитель не просто передаёт информацию. Его сигнал содержит биологические маркеры – структуры, которые… – Он постучал по графику на экране. – Вот, вот это. Видите? Это не код. Это шаблон. Органический шаблон. Он встроил в свою коммуникацию что-то, что выглядит как генетическая последовательность. Не человеческая – но с аналогичной архитектурой.

– Зачем? – спросил Юрий. Он сидел в углу, длинные ноги вытянуты под стол, спина откинута – поза человека, который привык занимать минимум пространства и не привлекать внимания. Юрий Борщёв был из тех, кого замечаешь, только когда они заговорят, а заговаривал он редко.

– Вот это и вопрос! – Доктор Сунь поднял палец. – Зачем мёртвая цивилизация встраивает в протокол контакта генетические шаблоны? Три гипотезы. Первая: это подпись. Генетический автограф, чтобы мы знали, с кем имеем дело. Вторая: это тест – проверка, способны ли мы распознать генетический код. Третья… – Он замолчал, поднёс вилку с пастой ко рту, прожевал, продолжил: – Третья: это обращение. Он адресует сигнал не абстрактным «разумным существам», а конкретному биологическому виду. С конкретной генетикой.

Ирина подняла взгляд от своей тарелки.

– Вы думаете, он знает, кто мы?

– Я думаю, что его создатели предвидели, кто мы будем. – Доктор Сунь снова ткнул в планшет. – Генетические маркеры в его сигнале – не случайность. Они слишком аккуратные, слишком регулярные. Это не шум. Это сообщение внутри сообщения.

– Сообщение для кого? – Юрий отхлебнул чего-то из стакана. Синтетический кофе. Юрий пил кофе постоянно – единственная привычка, которую Ирина за ним заметила.

– Для нас. Для людей. Или… – доктор Сунь нахмурился, – для кого-то с нашей генетической базой. Это пока предположение. Мне нужно больше данных из следующих сессий.

– Спиритисты добудут, – сказал Юрий. Без насмешки, просто – так.

Таня Вербицкая фыркнула. Ирина не отреагировала. «Спиритисты» – она слышала и хуже. «Могильщики», «гробокопатели», «психованные лингвисты». Некромантия была профессией, которую уважали на расстоянии и боялись вблизи.

– Юрий, – сказала она, – ты когда-нибудь видел «Букварь» изнутри? Не на записи – через интерфейс?

– Нет. И не планирую. – Он поставил стакан на стол. – Я вожу корабль. Вы разговариваете с мертвецами. Каждый занимается своим делом.

– Это не мертвец.

– Пардон?

– Эхо-Семь. Он не мертвец. Он – эхо. Отпечаток семи живых людей, которые когда-то были живыми. Разница.

Юрий посмотрел на неё – с тем самым отстранённым любопытством, которое она уже научилась в нём различать. Не безразличие – дистанция. Как у человека, который стоит на краю обрыва и смотрит вниз: видит всё, чувствует масштаб, но не прыгает.

– Разница, – повторил он. – Ладно. Разница.

Он допил кофе и ушёл – спокойно, ни с кем не попрощавшись. Дверь столовой закрылась за ним мягко, без хлопка.

– Странный он, – сказала Таня Вербицкая.

– Нормальный, – возразил доктор Сунь. – Просто уже один раз умер. Это меняет оптику.