Эдуард Сероусов – Файервол (страница 7)

На работе никто не говорил о том, что произошло, после первого месяца. Не из равнодушия – из точного понимания, что есть темы, которые существуют как факт, и этого достаточно. Самохин иногда задерживался после рабочего дня под каким-нибудь предлогом – проверить данные, обсудить деталь, которую можно было обсудить утром, – и Сорокин принимал это молча, не называя, чем это является. Лось принёс однажды домашние пирожки, поставил на общий стол и ничего не объяснил. Это был правильный жест, и Сорокин его оценил.

Матрица плотности, которую он не мог закончить в январе, была дописана к середине марта. Потом была статья, которую он сдал в журнал в апреле – работа трёх последних месяцев, про когерентность майорановских кубитов в условиях сверхнизких температур. Хорошая работа. Аккуратная. Через пять недель пришли рецензии: один рецензент с правками по второму разделу, второй без существенных замечаний. Он внёс правки за день и отправил обратно. Это тоже было работой, и она делалась, и это имело смысл – не тот смысл, который был раньше, а другой, более узкий, но достаточный, чтобы продолжать.

В мае он начал читать Лема.

Не потому что раньше не читал – «Солярис» был в его библиотеке с университета. Он перечитывал его медленно, по вечерам, не как художественный текст, а как философский документ. Его интересовала не история Кельвина – история контакта. Что происходит, когда разум встречает другое, которое не может быть понято на его языке. Не потому что язык недостаточно богат, а потому что категории, через которые разум воспринимает реальность, принципиально не совместимы с природой этого другого. Лем не давал ответа. Он давал правильный вопрос: что означает «понять» нечто, для понимания которого у тебя нет инструментов, потому что инструменты были разработаны для другого.

Сорокин делал заметки на полях – карандашом, как делала Маша.

Это он заметил однажды вечером, когда посмотрел на страницу и увидел свой почерк на полях рядом с подчёркнутой фразой. Почерк был его – конечно, его, – но жест был её. Он остановился с карандашом в руке. Посидел. Потом продолжил читать.

Препринт пришёл в конце июня – в рассылке новых работ по квантовой гравитации, которую он получал автоматически каждые две недели. Работа была Малдасены, свежая, объёмная – около шестидесяти страниц с приложениями, – и называлась «Реликтовые ER-структуры вакуума: оценка стабильности в контексте конъектуры ER=EPR». Он увидел название в списке рассылки в 21:30 и открыл немедленно, хотя уже собирался закрыть ноутбук.

Работа Малдасены занималась вопросом, который в сообществе считался либо слишком спекулятивным для серьёзного обсуждения, либо слишком фундаментальным для экспериментальной проверки – а значит, интересным математически, но практически бесплодным. Вопрос состоял в следующем: квантовые флуктуации первых 10⁻³⁶ секунд после Большого Взрыва породили огромное количество запутанных пар частиц. По конъектуре ER=EPR каждая такая пара соединена ER-мостом. Большинство этих мостов были нестабильными и распались в первые мгновения. Но часть из них – та, у которой начальные параметры совпали с условиями топологической стабильности, – могла сохраниться. Не как физические объекты в пространстве. Как топологические свойства вакуума: постоянные, ненаблюдаемые обычными методами, распределённые по всему объёму Вселенной равномерно.

Малдасена не утверждал, что это так. Он строил условное доказательство: если стабильные реликтовые ER-структуры существуют, каковы должны быть их параметры? Как они соотносятся с наблюдаемым распределением тёмной энергии? Есть ли принципиальный способ их обнаружить?

Ответ на третий вопрос был осторожным: прямое обнаружение невозможно существующими методами. Косвенное – теоретически возможно через взаимодействие с системами, у которых степень коллективной запутанности превышает определённый порог.

Сорокин читал медленно. На восемнадцатой странице он взял карандаш.

Это было машинальное движение – не решение, а физиологический рефлекс человека, привыкшего работать с бумагой. Рука потянулась к карандашу, как тянется к чашке, когда думаешь о другом. Он поставил значок на полях рядом с уравнением для энергетической плотности реликтовых структур. Потом ещё один. Потом начал писать – не комментарий, а расчёт: маленьким почерком, вдоль правого поля страницы, потом на обороте листа, потом взял чистый лист из принтера, потому что места на полях не хватало.

Он считал двадцать минут.

Потом остановился.

Посмотрел на то, что написал.

Результат лежал на бумаге и смотрел на него с той специфической ясностью, которая бывает у математического следствия, выведенного правильно: оно не спрашивает, нравится ли оно тебе. Оно просто есть. Сорокин посмотрел на результат, потом на уравнение Малдасены, потом снова на результат.

Он сидел с этим двадцать минут.

Не перепроверял – перепроверять было незачем, он видел, что не ошибся, это был не тот тип вычисления, где прячутся знаковые ошибки. Он сидел и смотрел на страницу. Потом взял чистый лист – тот, что исписал, – и сложил его вчетверо. Аккуратно, по линиям. Встал. Подошёл к столу – не рабочему, к обычному письменному, где стоял ноутбук и лежали книги. Открыл нижний ящик. Положил листок внутрь. Закрыл.

Он не подписал его и не проставил дату.

Это был бы слишком официальный жест для того, что он только что сделал. Официальный жест означал бы, что он принял это как факт, с которым нужно работать. Он не принял. Он убрал его туда, куда убирают вещи, которые существуют, но к которым пока не нужно возвращаться. Потом вернулся к ноутбуку и продолжил читать Малдасену с того места, где остановился.

Восемнадцатая страница. Уравнение для энергетической плотности.

Он дочитал препринт до конца. Сделал ещё несколько пометок – технических, без вычислений. Закрыл файл. Закрыл ноутбук.

Было около полуночи. За окном Академгородок был тихим, как всегда в такое время: несколько светящихся окон, тёмные аллеи, дальний шум трассы, который здесь почти не слышен. Он вышел на кухню, налил воды. Стоял у окна и смотрел на фонарь снаружи. Потом лёг спать.

Утром он не думал о листке.

В июле Алина позвонила и сказала, что хочет встретиться. Не по телефону. Он приехал к ней в новую квартиру – меньше прежней, в другом районе, как она и говорила, с незавешенными окнами, потому что шторы она ещё не купила. Свет был хороший, летний, прямой. Алина выглядела лучше, чем в январе – не то чтобы хорошо, но другим образом: не так, как выглядит человек, который тонет. Так, как выглядит человек, который нашёл, за что держаться, и держится, даже если не знает, надолго ли.

Они пили чай. Алина спросила про работу – без особого интереса, как спрашивают про погоду, просто чтобы начать. Он ответил коротко: статья принята, новый грант, семинар в сентябре. Она кивала.

Потом спросила:

– Ты думаешь о чём-то конкретном? Я имею в виду – в последнее время. Что-то новое?

Он подумал секунду.

– Да, – сказал он.

– Расскажи.

Это было неожиданно. Не потому что она никогда не спрашивала о его работе – она спрашивала, и раньше он рассказывал, – а потому что сейчас он не был готов говорить об этом вслух. Не с ней. Не потому что это было её недоступно – Алина была биохимиком, у неё был свой язык точности. А потому что говорить об этом вслух означало перевести из состояния «убрано в ящик» в состояние «произнесено и теперь существует отдельно».

– Это сложно объяснить, – начал он.

– Я слушаю.

Он взял кружку. Обхватил двумя руками – машинально, и тут же отметил это движение, потому что всегда замечал такие вещи.

– Ты знаешь, что такое квантовая запутанность, – сказал он.

– В общих чертах.

– Когда две частицы запутаны – они связаны. Независимо от расстояния. Измеришь одну, мгновенно знаешь состояние другой. Это нелокальность. Эйнштейн называл это «жуткодействием на расстоянии» – он считал, что этого не может быть. Оказалось, может.

Алина слушала. Она умела слушать именно так – не перебивая, без демонстративного внимания, просто присутствуя.

– Конъектура ER=EPR, – продолжил Сорокин, – говорит, что запутанность и червоточины – это одно и то же явление. Каждая запутанная пара частиц соединена туннелем в пространстве-времени. Крошечным, нефизическим в обычном смысле, но математически – настоящим туннелем.

– Хорошо, – сказала Алина.

– Вселенная очень старая, – он говорил медленнее, чем обычно, подбирая слова не для точности – для неё, – в первые мгновения после Большого Взрыва возникло огромное количество запутанных пар. Большинство этих туннелей нестабильны и существуют мгновения. Но некоторые – с правильными начальными параметрами – могли остаться. Как топологические свойства самого вакуума. Они везде. В ткани пространства-времени. Равномерно распределены.

Алина поставила кружку на стол.

– И? – спросила она. Не нетерпеливо – просто она уже слышала, куда идёт разговор, и ждала.

– Информация, – сказал Сорокин, – не исчезает. Это фундаментальный принцип – унитарность. Квантовая информация не может быть уничтожена. Она может стать недоступной, закодированной в форме, которую мы не умеем читать. Но она есть. Она где-то есть.

Молчание.

– Ты думаешь, – сказала Алина медленно, – что информация… – она остановилась. Посмотрела на него. – Ты думаешь, что она там.