Эдуард Сероусов – Файервол (страница 8)
– Я думаю, что это возможно, – сказал он. – Нейронные паттерны – это тоже информация. Специфическая организация квантовых состояний. Если реликтовые структуры реальны, если они достаточно стабильны…
– Дима, – сказала Алина.
Он замолчал.
Она смотрела на него не с тем выражением, которого он, пожалуй, ожидал – не со скептицизмом и не с тревогой. Она смотрела с выражением человека, который понял не физику, а то, что стоит за физикой, – и теперь понимал, что с этим пониманием ничего не может сделать. Это был особый вид беспомощности: всё понять и не иметь ни одного правильного ответа.
– Ты знаешь, что я сейчас слышу? – спросила она.
– Знаю.
– И ты уверен, что это… – она снова остановилась. – Что это то, чем ты хочешь заниматься?
– Я не знаю, чем я хочу заниматься, – сказал Сорокин. – Я знаю, что это вопрос, на который можно попробовать найти ответ. Физический ответ. Это то, что я умею делать.
Алина посмотрела в окно. Снаружи был июль – яркий, прямой свет, листья на деревьях без ветра, полдень. Она смотрела на это несколько секунд.
– Я не против, – сказала она наконец. – Я правда не против. Просто…
Она не договорила.
– Просто? – сказал он.
Она покачала головой – не в смысле «не скажу», а в смысле «не знаю, как это назвать». Встала, взяла пальто с вешалки у двери – хотя на улице было жарко, она просто переложила его с вешалки на стул, это было неосознанное движение, которое он запомнил именно из-за своей бессмысленности.
– Езди на конференции, – сказала она. – Публикуйся. Это правильная физика, ты умеешь делать правильную физику. – Пауза. – Только помни, что я тоже… что мне тоже было четырнадцать лет, когда я её знала. Не только тебе.
Он встал.
– Я помню, – сказал он.
Это была правда, и они оба это знали, и этого было недостаточно – тоже оба знали. Некоторые правды достаточны как факты и недостаточны как утешение, и это одна из них.
Он уехал в четыре. Алина стояла в дверях, когда он выходил из лифта к машине. Он не обернулся.
В сентябре он начал писать заявку.
Это был процесс, который занял две недели и потребовал той особой дисциплины, которая нужна, когда пишешь о вещи, не называя главного. Заявка на грант по программе «Фундаментальные исследования в области квантовых технологий» – это был официальный документ, подчинявшийся своим жанровым законам: точность, обоснованность, конкретность в описании методологии, измеримые результаты. Он писал его так, как умел писать такие документы, – аккуратно, без украшений, с полным соблюдением требований к структуре.
Официальная цель проекта: верификация конъектуры ER=EPR в макроскопических масштабах посредством создания коллективной топологически защищённой квантовой запутанности при ультранизких температурах. Это была настоящая задача. Это была физика первого класса. Несколько человек в мире могли поставить такой эксперимент – у него были расчёты, компетенция и, если заявка пройдёт, условия.
Техническая часть занимала двадцать три страницы. Описание установки – криостатический комплекс, параметры охлаждения, система топологических кубитов, детекторы. Методология – поэтапная, с промежуточными верификационными точками. Ожидаемые результаты – три уровня: минимальный, достаточный, оптимальный. Всё было написано точно и полно.
Ни в одном из тридцати семи листов заявки не было ни одного слова о реликтовых ER-структурах. Ни одного слова о том, что именно он рассчитывает найти по другую сторону туннеля, если туннель откроется. Ни одного слова о том, что в нижнем ящике его рабочего стола лежит листок, сложенный вчетверо, с расчётом, который он написал в июне и с тех пор не открывал.
Это было технически честно: заявка описывала именно то, что «Аргус» собирался сделать физически. Она не описывала, зачем.
Он отправил её 29 сентября, в пятницу, в 16:47. Письмо ушло. Он закрыл ноутбук и вышел из кабинета.
В коридоре института горел тот же свет, что всегда. Самохин прошёл мимо с пачкой распечаток, кивнул. Из аспирантской комнаты доносился чей-то разговор, слов не разобрать. Обычный сентябрьский вечер в Академгородке – длинный ещё, светлый, с запахом прелых листьев от парка за забором.
Сорокин шёл к выходу и не думал о том, что написал в июне. Он думал о следующем шаге технической документации, который нужно будет подготовить, если заявка пройдёт. О параметрах криостата. О системе майорановских кубитов, над которой ещё предстояла большая работа.
Листок в ящике стола существовал. Это было фактом, с которым он не работал. Это было фактом, к которому он не возвращался. Это было его собственное решение, принятое осознанно и без обсуждения, и оно было в силе.
Он вышел на улицу. Воздух был прохладным. В парке горели фонари – рано ещё, небо ещё светло, но фонари уже горели по расписанию. Он дошёл до машины, сел, завёл двигатель.
Двадцать минут до дома. Там был ноутбук, ужин, которого он, скорее всего, не приготовит, и ночь, в которую можно ещё поработать. Этого было достаточно. Этого было достаточно на сегодня.
Глава 5. Порог
Утром он проверил данные трижды.
Не потому что не доверял первому результату – он доверял, расчёт был прозрачным, без сложных мест. Просто трижды было правилом, которое он ввёл для себя ещё на первом году работы над «Аргусом»: любой параметр, имеющий значение, проверяется не меньше трёх раз с разными методами. Не потому что однажды нашёл ошибку при третьей проверке. Потому что дисциплина – это не реакция на конкретный сбой, это структура, существующая до любого сбоя.
Утренняя диагностика показала 97,9%. Дневная в 14:00 – 98,0%. Вечерняя в 18:30, которую он делал вручную, слой за слоем, от ячеек к сводному показателю – 98,1.
Он сидел с этой цифрой несколько минут.
Девяносто восемь и одна. При текущей скорости нарастания – чуть меньше полутора процентных пунктов в сутки – это означало: два дня до финального порога, максимум три. Не «около недели», как он говорил Петрову ещё позавчера. Дни. Конкретные, счётные, уже начавшиеся.
За три года он привык к тому, что финал существует как абстракция – близкая, но не датированная. Теперь она получила дату. Это было странное ощущение: не волнение, не торжество, что-то более тихое и более точное. Как в тот момент, когда доказательство наконец сходится, и ты смотришь на последнюю строчку, и она верна, и это не радость – это конец движения, которое длилось долго.
Он открыл протокол ночного дежурства и начал его перечитывать – не потому что не помнил содержание, а потому что хотел держать его перед глазами физически. Бумажный распечаток, шесть страниц, отдельные разделы отмечены карандашными пометками его же рукой. Состав дежурной смены: оператор А – Сорокин Д.А., оператор Б – Петров И.В. Остальной персонал – по штатному расписанию, следующее утро. Порядок действий при пересечении порогового значения. Порядок действий при аварийном завершении эксперимента. Порядок действий при регистрации нештатного сигнала.
Третий раздел он перечитал дважды.
«Нештатный сигнал» в протоколе был определён технически: любое показание детектора, выходящее за пределы расчётного диапазона теплового шума и не объяснимое известными источниками электромагнитного или механического воздействия. Действие оператора: зафиксировать, верифицировать на всех каналах, сохранить исходные данные, не предпринимать немедленных действий по коррекции установки без консультации с руководителем эксперимента. Последний пункт он вписал отдельно, от руки, поверх напечатанного: «Любой сигнал гравитационных детекторов фиксировать приоритетно. Не интерпретировать. Фиксировать».
Он перечитал эту строчку. Потом положил протокол на стол, лицом вниз.
В операционном зале было тихо. Три монитора светились ровно. Система охлаждения держала 10⁻¹⁵ К без отклонений – двести двадцать четвёртые сутки подряд. Детекторы стояли в дежурном режиме, регистрируя фон. Всё было в норме, всё работало так, как должно было работать, – и именно это спокойное, ровное функционирование было сейчас самым весомым фактом во всём помещении.
Он взял карандаш и поставил точку на полях протокола – маленькую, просто так, – потом убрал карандаш.
Петров появился в 19:10 – на сорок минут позже обычного, без объяснений, потому что объяснения здесь были бы избыточны: Сорокин не отслеживал время прихода-ухода сотрудников, пока работа делалась. Работа делалась. Петров сел за свою консоль, открыл журнал вечерних показаний и принялся сверять данные с плановыми значениями – методично, без спешки, с тем негромким сосредоточением, которое Сорокин давно перестал замечать, потому что оно стало частью фона.
Несколько минут они работали молча.
Потом Петров сказал, не поднимая взгляда от экрана:
– Девяносто восемь и одна.
– Да, – сказал Сорокин.
– Это два дня.
– Примерно.
Петров кивнул. Ещё несколько секунд тишины. Сорокин слышал, как тот прокручивает данные – тихий звук скролла, почти неразличимый в общем фоне.
– Я пересмотрел логику аварийного завершения, – сказал Петров. – Второй контур. Там задержка срабатывания восемьсот миллисекунд.
– Знаю. Это специально.
– Я понял. – Пауза. – Просто уточнял.
Сорокин повернулся к нему.
– Если что-то выйдет за пределы расчётного диапазона в сторону избыточной нагрузки на криостат – автоматика первого контура сработает раньше. Восемьсот миллисекунд нужны для того, чтобы система успела зафиксировать кратковременные отклонения, не прерывая эксперимент по тепловому шуму.