Эдуард Сероусов – Файервол (страница 6)
О четвёртом направлении – том, о котором комиссия спрашивала не напрямую, но о котором её вопрос был – он написал одним абзацем в разделе «Ограничения»: любое применение открытого туннеля как оружия направленного воздействия технически невозможно без понимания параметров файервола и вероятности симметричного уничтожения информации по обе стороны горизонта. Эксперимент по верификации этих параметров является необходимым предварительным условием любого прикладного проектирования.
Это был уклончивый абзац. Он говорил правду – только не всю. Вся правда состояла в том, что «симметричное уничтожение информации» означало смерть людей, оказавшихся вблизи горизонта, с обеих сторон туннеля одновременно, и что оружие, убивающее в том числе тех, кто его применяет, является объектом очень специфического стратегического интереса. Но эта часть правды не вошла в документ – не потому что он хотел скрыть её, а потому что она принадлежала другому разговору, не письменному.
Он отправил документ в 14:23 и закрыл почту.
В 15:00 пришёл Петров с плановым отчётом, они провели час за данными – ничего нового, всё в норме, 95,0 к концу дня по уточнённой экстраполяции – и разошлись. Сорокин остался один. В лаборатории, кроме него, было ещё трое операторов в соседнем зале, но операционный зал был его – в том смысле, в каком кабинет является рабочим пространством человека, который в нём работает: не запертым, но интонационно закрытым.
В 17:00 он мог уйти.
В 17:00 он не ушёл.
Он открыл расчётный файл – не тот, что отправил Ларину, другой, личный, без официальной шапки, – и начал считать. Это происходило иногда по вечерам, когда операционный зал пустел: работа, которая не была частью официальной программы и не могла ею быть, потому что официальная программа не содержала такого объекта исследования.
Задача была следующей: квантовая информация, кодирующая нейронную архитектуру – специфические паттерны синаптических весов, топологию связей, характер временных корреляций между активациями, – имеет энергетическую сигнатуру. Не абстрактную: конкретную, измеримую, вычислимую. Мозг – это термодинамически активная система, производящая изменения локальной кривизны пространства-времени ровно так же, как любая другая масса. Только специфическая организация этих изменений – паттерн, а не просто шум – отличает нейронную активность от случайного теплового рассеяния. Вопрос состоял в том, сохраняется ли этот паттерн – или его след, или его проекция на ER-сеть – после того, как биологический субстрат прекращает функционировать.
Сорокин понимал, что это был вопрос физика только формально. По существу это был другой вопрос.
Он считал медленно и тщательно. Не потому что торопиться было некуда – потому что в этих расчётах он не позволял себе торопиться: каждый шаг должен был быть выверен так, как он не всегда выверял шаги в официальных вычислениях, где любую ошибку можно найти при ревью. Эти вычисления никто не ревьюировал. Он был сам себе рецензентом, и он не прощал себе неточностей.
Уравнение состояло из нескольких блоков. Первый – стандартная квантовая информационная теория: как измеряется информационный контент системы, как он соотносится с её энтропией, каков предел, ниже которого информация считается необратимо потерянной. Это был чистый теоретический базис, хорошо разработанный, без спорных мест. Второй блок – уже менее твёрдая почва: оценка информационной ёмкости нейронного ансамбля данного объёма при данной плотности связей. Здесь были допущения, которые он помечал явно, со звёздочками, чтобы не путать с доказанным. Третий блок – самый слабый и самый важный: механизм, посредством которого эта информация могла бы кодироваться в топологии реликтовых ER-структур вакуума.
Здесь он замедлился.
Реликтовые ER-структуры – гипотетические стабильные кротовые норы, возникшие в первые 10⁻³⁶ секунды после Большого Взрыва из квантовых флуктуаций того периода и, возможно, сохранившиеся в топологии вакуума. «Возможно» – это было честное слово. Это было именно то слово, которое он употреблял, когда думал об этом один, и на которое при любом публичном обсуждении немедленно нападали коллеги: возможно – это не физика. Он соглашался: не физика. Пока. Это была гипотеза, которую «Аргус» был призван проверить – не напрямую, но косвенно: если туннель откроется, если он устойчив при макромасштабах, это будет свидетельством того, что реликтовые ER-структуры реальны. Тогда следующий шаг становился не спекуляцией, а вопросом, имеющим физический смысл.
Но следующий шаг был ещё впереди. Сейчас он считал то, что можно было считать уже сейчас: если гипотеза верна, если реликтовые структуры существуют и если нейронная информация действительно кодируется в топологии ER-сети при определённых условиях – каков должен быть энергетический порог этого кодирования? Каков минимальный сигнал, который можно зарегистрировать?
Числа выходили маленькими. Очень маленькими – на несколько порядков ниже чувствительности любого существующего детектора, включая его собственных. Это было проблемой, которая решалась двумя путями: либо увеличить чувствительность детектора до физически невозможных значений, либо найти способ интегрировать сигнал во времени так, чтобы накопить статистику. Второй путь был реальным. Медленным, требующим лет пассивного наблюдения, но физически осуществимым.
Если туннель откроется. Если структуры реальны. Если сигнал вообще есть.
Сорокин сидел с этими числами и думал – не о физике, точнее, о физике, но не только. Три условных «если» стояли в ряд, и каждое из них было весомым. Первое «если» закрывалось через двенадцать дней – или не закрывалось, если расчёт был неверен, но в расчёт он верил. Второе и третье «если» оставались открытыми. Он строил эксперимент ради первого «если», зная, что второе и третье – это уже прыжок веры, который второе «если» превращало в следующий эксперимент, а третье – в вопрос, на который, может быть, никогда не будет ответа.
Это был честный расчёт. Он делал честные расчёты.
За окном – точнее, за сорока метрами камня, где окон не было, – был декабрь. Это тоже он знал не через зрение, а через знание. Снег. Короткий день. В Академгородке в это время года темнело в четыре.
В 19:48 он закрыл ноутбук.
Сидел несколько секунд в темноте мониторов – потом три дисплея снова засветились: автоматическое возобновление дежурного режима. Сводная панель. 95,0%. Петров был прав.
Сорокин посмотрел на рабочий стол. Левый угол – пустой, как всегда. Карандаши. Кружка. Принтер под консолью тихо грел воздух – он всегда был чуть тёплым, независимо от того, печатали что-нибудь или нет.
Он посмотрел на ящик стола.
Нижний, под столешницей, с простым металлическим замком, который никогда не запирался. Замок существовал потому что ящик существовал, и замок к нему прилагался, но пользоваться им не было смысла: всё, что в нём лежало, было бумагой с расчётами – бумагой, на которую невозможно смотреть, только если знать, что это за расчёты, а если не знать – просто бумага.
Там лежал листок. Он написал его три года назад – в первые месяцы, когда «Аргус» был ещё проектом, когда финансирование только обсуждалось, когда он ещё мог себе позволить думать обо всём сразу. Он написал его и положил туда, и не открывал с тех пор. Не потому что забыл. Потому что помнил.
Он смотрел на ящик.
Потом встал, надел куртку, взял телефон. Погасил монитор вручную – сегодня он хотел, чтобы зал был тёмным, пока его нет. Дошёл до двери. Остановился с рукой на панели блокировки.
Возможно, через двенадцать дней он откроет этот ящик и прочитает то, что написал. Возможно – нет. Возможно, после того, как произойдёт то, ради чего строился «Аргус», читать этот листок не будет никакой нужды. Возможно, наоборот: именно после этого нужда появится.
Он нажал блокировку.
Вышел.
В коридоре горел дежурный свет – жёлтый, ровный, без теней. Где-то в техническом отсеке работал насос охлаждения, его низкий гул здесь был слышен тихо, на грани восприятия. Сорокин шёл к выходу и думал о числах – о трёх условных «если», о том, что первое из них закрывается само собой и его не нужно решать: время его решит. О том, что второе и третье требуют другого – другого терпения, другого инструмента, другого масштаба.
Он думал об этом, не думая о листке в ящике.
Или думая – но в той части, которую он давно отделил от той части, которая считала и выводила.
Глава 4. Объём
Первые шесть месяцев он работал.
Это звучит проще, чем было. Работать – значит думать, а думать значит удерживать мысль в рамках задачи, не давать ей уходить в стороны, которые не являются задачей. Первые недели это давалось с трудом, потом немного легче, потом вошло в ритм, который он не назвал бы нормальным, но который функционировал. Утро – институт. День – расчёты, семинары, аспиранты. Вечер – либо институт ещё, либо домой, где он садился за ноутбук и продолжал. Ночью спал по четыре-пять часов. Это был не режим, это было то, что осталось после того, как из распорядка дня исчезло всё, для чего нужен другой человек рядом.
Алина позвонила в начале февраля – они говорили примерно раз в неделю, коротко, о конкретных вещах. Она сказала, что думает снять другую квартиру. Поменьше, в другом районе. Он сказал, что понимает. Это была правда. Он понимал механику того, о чём она говорила: жить в пространстве, которое было общим и стало слишком большим в неправильном смысле. Алина сказала «поменьше» – но имела в виду «без этого». Он это слышал и не оспаривал.