Эдуард Сероусов – Файервол (страница 5)
Признаки: когерентность, нарастание, направленность. Источник – одиночный, локализованный. Характер изменения кривизны – не изотропный, а анизотропный: максимальная амплитуда в плоскости, перпендикулярной к основной оси ER-сети данного сектора. Это – не случайная ориентация.
Контрпризнаки: амплитуда мала. Период нарастания короток в масштабах процессов, принимаемых за референсные. Источник единственный, без корреляции с другими источниками в секторе. Возможно – аномалия. Единичная. Не систематическая.
Различение между намерением и случайностью на основании имеющихся данных было невозможно с достаточной определённостью. Это – ограничение. Не временное, а принципиальное при текущем объёме данных: для различения требовалось либо увеличение числа циклов регистрации, либо качественное изменение характеристик возмущения, которое однозначно указывало бы на один из двух вариантов.
Ни того, ни другого пока не было.
Возмущение продолжалось. Амплитуда нарастала. Период сокращался. Когерентность сохранялась в пределах погрешности регистрации.
Регистрация продолжалась.
Глава 3. Конъектура
Катя Орлова пришла с вопросом о калибровке детекторов и осталась на два часа.
Это случалось регулярно – не потому что она не умела задавать конкретные вопросы, а потому что конкретный вопрос у неё регулярно порождал следующий, а следующий – ещё один, и этот процесс имел собственную инерцию, которую было трудно остановить без ощущения, что ты обрываешь что-то на полуслове. Сорокин не обрывал. Отчасти потому что ответы на её вопросы помогали ему самому упорядочить мысль – в том специфическом смысле, в каком объяснение вслух делает видимыми места, где аргумент на самом деле не такой прочный, каким казался в голове.
Технический вопрос про калибровку занял семь минут. Потом Катя спросила:
– А почему именно майорановские кубиты? Я читала про топологическую защиту, но там было написано «потенциально устойчивы к декогеренции». Потенциально – это насколько?
Сорокин отложил карандаш.
– Где читала?
– Обзор в «Нейчур Физикс», прошлогодний. Там был раздел про сравнение платформ.
– Обзор писал человек, который сравнивал платформы для квантовых вычислений. Это другая задача. – Он повернулся к ней. – В вычислительных задачах «потенциально устойчивы» – это честная оговорка, потому что там важна воспроизводимость отдельных операций. Нам нужна другая вещь: устойчивость глобальной топологии системы при термодинамически экстремальных условиях. Это разные требования.
– Но принцип тот же? Информация кодируется в топологии, а не в состоянии частиц.
– Да. – Он взял карандаш снова, потом снова отложил. – Понимаешь, в чём смысл. Стандартный кубит хранит информацию в состоянии конкретной частицы: спин вверх, спин вниз. Любое локальное возмущение – тепловой шум, электромагнитная помеха, вибрация – может это состояние изменить. Разрушить. Топологический кубит хранит информацию в глобальном свойстве системы – в том, как части связаны между собой в пространстве, в форме связности. Форму связности нельзя разрушить локальным возмущением. Для этого нужно изменить всю топологию сразу.
Катя молчала секунду. Это была её особая манера – пауза, которая означала, что она переводит услышанное в собственные термины.
– Это как… – она чуть нахмурилась. – Это как завязанный узел на верёвке? Можно дёрнуть за один конец, можно за другой, можно немного растянуть – узел останется. Чтобы его снять, нужно распутать всю верёвку.
– Примерно, – сказал Сорокин. – Не очень точная аналогия, но для начала – да.
– Хорошо. – Она кивнула. – Тогда следующий вопрос.
Он посмотрел на неё. Двадцать шесть лет, физфак НГУ с отличием, потом магистратура в Москве, потом к нему на кафедру с рекомендательным письмом, которое он прочитал дважды – не потому что сомневался, а потому что такие письма пишут редко. В ней было качество, которое он ценил выше других и которое сложно назвать точно: она не боялась не понимать. Большинство аспирантов, когда не понимают, либо делают вид, что поняли, либо спрашивают с извинительной интонацией, как будто непонимание является их личной неудачей. Катя спрашивала прямо, без извинений и без попытки показаться умнее, чем есть. Это было редкое качество, и он берёг его, отвечая так же прямо.
– Спрашивай, – сказал он.
– Ер равно ЕПР, – она произнесла это как аббревиатуру, без расшифровки – он сам приучил её к этому обозначению. – Я понимаю математику. Что черви Эйнштейна-Розена и запутанность Эйнштейна-Подольского-Розена описываются одними уравнениями, что это, по сути, одно явление. Но я не понимаю, что это значит физически. Что происходит с пространством, когда две частицы запутаны?
– Они соединены туннелем, – сказал Сорокин.
Катя смотрела на него.
– Буквально?
– Буквально. Каждая запутанная пара частиц соединена микроскопическим топологическим туннелем в пространстве-времени. Не метафорой туннеля. Настоящим туннелем – кротовой норой в планковском масштабе. Настолько маленькой, что через неё не может пройти ничего, что имеет размер. Но она есть. Это и есть математическое содержание конъектуры.
Пауза. Более длинная, чем обычно.
– И это значит, – медленно сказала Катя, – что каждый раз, когда мы создаём запутанную пару, мы создаём…
– Туннель, – подтвердил он. – Да.
– Везде. В каждом эксперименте с запутанностью, который когда-либо ставился.
– Везде. – Он взял карандаш и перевернул его несколько раз. – В каждом запутанном фотоне, в каждом запутанном электроне. Все они соединены туннелями. Только туннели слишком маленькие, чтобы что-то через них прошло.
Катя смотрела на него с тем выражением, которое он за три месяца совместной работы научился распознавать как «она сейчас скажет что-то точное». Не умное – она была всегда умной. Именно точное: формулировку, которая попадает в суть.
– То есть, – сказала она, – связь уже есть. Вы просто делаете её достаточно большой, чтобы что-то через неё прошло?
Сорокин остановился.
Он смотрел на неё несколько секунд.
– Примерно, – сказал он. – Да.
Это было лучшее объяснение, которое он слышал за три года. Не потому что оно было полным – оно не было полным, в нём отсутствовали все технические детали: температурный режим, майорановская защита, плотность запутанных пар выше расчётного порога. Но как формулировка сути – она была точной. Связь уже есть. Он делает её достаточно большой. Это было именно то, что он делал. Без украшений и без лишних слов.
– Большой – это насколько? – спросила Катя.
– Макроскопической. Наблюдаемой. – Пауза. – Достаточной, чтобы зарегистрировать изменение на детекторах.
– И вы уже близко?
– Да, – сказал он. Помолчал. – Очень близко.
Катя кивнула. Она не спрашивала – как он понял с первых недель – о том, что именно он ожидает найти по другую сторону туннеля. Либо она не задавалась этим вопросом, либо понимала, что это не её территория. В любом случае он был ей благодарен и за это.
В 13:40 она ушла – с ответом на исходный вопрос про калибровку и ещё двумя страницами заметок в блокноте. Сорокин остался перед мониторами и несколько минут сидел, глядя на сводную панель. 94,7 к утру следующего дня, по расчётам Петрова, должны были стать 95,1. Скорость нарастания стабилизировалась на прошлой неделе – это означало, что линейная экстраполяция работала надёжно. Двенадцать дней. Может быть, тринадцать.
Он открыл почту.
Письмо от Ларина пришло ещё в 9:47, он видел его с утра и намеренно оставил на потом – не из желания затянуть, а потому что ответ на такое письмо требовал определённого состояния, которого у него с утра не было.
Сорокин прочитал письмо дважды. Не потому что не понял с первого раза, а потому что второй раз читал уже другое – подтекст, который в таких письмах важнее содержания. «В интересах государственной безопасности и обороноспособности» – это не просьба указать перспективные направления. Это запрос на легитимизацию конкретного вектора, который комиссия уже обсуждает. Это означало, что кто-то уже написал что-то в этом направлении – предварительно, неформально, – и теперь нужно официальное физическое обоснование. Это был другой документ, чем тот, который Ларин запрашивал.
Сорокин открыл новый файл и начал печатать.
Он работал над ответом сорок минут. Это был технически честный документ – он не мог написать нечестный, не потому что была какая-то моральная установка, а потому что ложные технические обоснования разрушаются при первой же проверке специалистом, и это хуже, чем честное «невозможно». Документ описывал три теоретически возможных направления применения: сверхзащищённые квантовые коммуникационные каналы, детектирование гравитационных аномалий с принципиально новой чувствительностью, топологическое картирование структуры пространства-времени. Все три – реальные, все три – перспективные в горизонте десяти-пятнадцати лет при условии успешного завершения базового эксперимента.