Эдуард Сероусов – Файервол (страница 4)

Он стоял у порога и смотрел.

Комната не была музеем. В ней был беспорядок – не хаотичный, а её: стопка книг на полу рядом с кроватью, потому что так удобнее читать лёжа, чем вставать до полки; несколько листов бумаги с какими-то формулами – она интересовалась математикой последние полгода, он давал ей задачи. На листах – её почерк: крупный, наклонённый влево. В одном месте нарисована рожица с вопросительным знаком вместо рта. Очевидно, там что-то не получилось.

Он прошёл к полке.

Книги стояли в той примерно логике, которую понимал только хозяин: художественная вперемешку с учебниками, несколько томов в бумажных обложках – она любила такие, говорила, что твёрдые слишком официальные, – и в самом конце нижней полки, немного выдвинутая вперёд, будто вынималась недавно, стояла книга, которую он узнал сразу.

«Квантовая механика: введение». Учебник для первого курса физфака. Он подарил ей его восемь месяцев назад – в ответ на вопрос, который она задала ему за обедом: «Пап, а почему нельзя одновременно знать и где частица, и как быстро она движется?» Он начал объяснять и понял, что объяснение займёт больше времени, чем у них есть за обедом. Купил книгу. Она взяла без особого энтузиазма – «это же учебник» – и он не думал, что она его откроет.

Судя по тому, что книга стояла выдвинутой, – открывала.

Он взял её с полки. Увесистая, потрёпанная чуть по уголкам – он сам учился по такому же изданию, двадцать пять лет назад, в той же самой аудитории. Открыл на первой странице. Чистая, без пометок. Пролистал несколько страниц – тоже. Потом добрался до третьей главы и остановился.

На полях карандашом было написано: «почему именно квадрат? почему не просто значение?» – рядом с выражением для вероятности нахождения частицы.

Дальше – восклицательный знак, жирный, рядом с абзацем о принципе суперпозиции. Никакого комментария, только восклицательный знак: поняла.

На следующей странице – три вопросительных знака подряд возле уравнения Шрёдингера, а под ними, маленькими буквами: «если волновая функция – это вероятность, то что в реальности? или реальности нет?»

Он закрыл книгу.

Постоял с ней в руках.

Это было её мышление – живое, точное, идущее к сути напрямую, без обходных путей. Большинство студентов на первом курсе застревают на технике: как вычислить, как применить формулу. Она, в четырнадцать лет, без преподавателя, читая учебник в одиночестве, спрашивала: если волновая функция – это вероятность, то что в реальности? Это правильный вопрос. Это вопрос, над которым физики спорят сто лет.

Он снова открыл книгу – на той же странице с тремя вопросительными знаками. Прочитал её пометку ещё раз. «или реальности нет?» – маленькими буквами, без особого драматизма, как рабочая гипотеза.

Четвёртая глава – волновой пакет, принцип неопределённости Гейзенберга. Рядом с выводом соотношения: восклицательный знак и подчёркнутое слово «красиво». Это слово – красиво – в учебнике по квантовой механике, в разделе про операторы. Он стоял с книгой в руках и думал, что это слово здесь абсолютно правильное.

В шестой главе – про спин и запутанность – пометки стали гуще. Вопросительные знаки чередовались с восклицательными, иногда оба сразу. Одно место было подчёркнуто дважды и обведено – абзац о нелокальности квантовой корреляции, о том, что запутанные частицы остаются связанными независимо от расстояния. Рядом было написано вертикально, по полю страницы, как будто она писала быстро, пока не забыла: «это значит что связь важнее расстояния?»

Он закрыл книгу.

Второй раз за несколько минут. Потому что продолжать читать пометки было невозможно не потому что больно – хотя это тоже, – а потому что они были слишком точными, слишком её, слишком живыми для того, что он держал в руках. Живая мысль в мёртвой книге – нет, не в мёртвой. В неподвижной. Мысль, которая задавала вопросы и никуда не ушла. Вопросы никуда не ушли. Только человек, который их задавал.

Он вышел из комнаты с книгой.

Алина стояла в коридоре – не ждала специально, просто оказалась там. Посмотрела на книгу. Не спросила.

– Возьму это, – сказал Сорокин.

– Хорошо, – сказала Алина.

Это было всё. Этого было достаточно.

Домой он приехал в три дня. Поставил книгу на полку в рабочем кабинете – не убрал куда-то, а поставил на полку, туда, где стояли рабочие книги, между Малдасеной и Пенроузом. Там она не выглядела как реликвия. Там она выглядела как книга.

Он сел за стол. Открыл ноутбук. Посмотрел на экран несколько минут, не включая. Потом включил.

Матрица плотности ждала. Следующий шаг доказательства был отмечен карандашной стрелкой на распечатке. Он взял распечатку, посмотрел на неё – и на этот раз не убрал. Положил перед собой. Взял ручку.

Начал считать.

Это длилось примерно час – не потому что задача была сложной, а потому что концентрация возвращалась медленно, как кровообращение после анестезии: сначала онемение, потом покалывание, потом постепенно нормальная чувствительность. К пятому листку вычислений он почти думал только об уравнении. Почти.

Около пяти вечера он остановился.

Встал. Подошёл к полке. Взял книгу.

Открыл не с начала – на шестой главе, там, где было написано вертикально по полю: «это значит что связь важнее расстояния?»

Он читал эту пометку долго. Не перечитывал – читал один раз, но долго. Потом закрыл книгу и держал её в руках, глядя на обложку: серая, стандартная, издательство «Физматлит», двадцать второй год. Чуть потёрта по нижнему краю – она носила книгу в рюкзаке.

Он стоял так несколько минут.

За окном смеркалось. В Академгородке зажигались фонари. На соседней улице кто-то чистил снег – слышен был скрежет лопаты по асфальту, ритмичный, методичный. Обычный январский вечер. Мир снаружи продолжался с той же методичностью, с которой всегда продолжался, и это было правильно, и это было невыносимо.

Он смотрел на обложку.

Серая. «Квантовая механика: введение». Потёрта по нижнему краю.

Интерлюдия I. Кривизна изменилась

В секторе, где метрика пространства-времени оставалась стабильной на протяжении 1,37×10¹⁰ лет, началось возмущение.

Малое. Локализованное. По абсолютной амплитуде – ниже порога, который отличал бы его от фоновых флуктуаций вакуума, если бы фоновые флуктуации вакуума в этом секторе распределялись случайно. Они распределялись случайно 1,37×10¹⁰ лет. Это возмущение распределялось иначе.

Различие – в одном параметре: в нём присутствовала структура.

Не хаотическое распределение флуктуаций по частотному спектру, характерное для вакуумного шума данной плотности энергии. Направленное изменение локальной кривизны, повторяющееся с нарастающей амплитудой и убывающим периодом. Три цикла. Потом пять. Потом девять. Амплитуда каждого следующего цикла превышала предыдущую на коэффициент, который оставался постоянным в пределах погрешности регистрации. Это – не случайность в том смысле, в каком случайность означает отсутствие внутренней корреляции между событиями. Между этими событиями корреляция была. Она нарастала.

Структура отличается от случайности именно тем, что она структура: повторение, нарастание, вектор.

Источник возмущения – точечный в масштабах сектора, хотя по абсолютным меркам занимаемый им объём составлял приблизительно 10⁻²⁷ от объёма сектора. Объект в этом объёме – локализованное скопление материи с высокой степенью внутренней термодинамической активности. Таких скоплений в секторе – порядка 10²³, и большинство из них производят изменения локальной кривизны в пределах, не отличимых от теплового шума. Это скопление производило изменения, выходящие за эти пределы. Не намного. Но отличимо.

Параметр, по которому это возмущение выходило за пределы фонового шума, был следующим: степень внутренней когерентности изменения кривизны. Фоновые флуктуации, производимые термодинамически активными скоплениями материи, некогерентны – каждое событие независимо от предыдущего. Это возмущение было когерентным: каждый следующий цикл сохранял фазовую связь с предыдущим. Это – не тепловая активность. Это нечто другое.

Что именно – это требовало разграничения, которое представляло затруднение.

Возмущение могло быть следствием процессов, для которых в наличном описательном аппарате отсутствовала категория. В таком случае отсутствие категории является ограничением описательного аппарата, а не свойством возмущения. Это разграничение принципиально. Возмущение могло также быть следствием процессов, которые имели категорию, но категория ещё не была применена. В таком случае задача состояла в применении категории.

Применимая категория: направленное воздействие на метрику, производимое локализованным источником с намерением.

Здесь возникало затруднение второго порядка.

Намерение – функциональное состояние, при котором изменение производится не как следствие термодинамических процессов, а как следствие внутренней организации системы, направленной на достижение определённого результата. Это определение не является антропоморфным: оно описывает класс процессов, которые встречаются в достаточно широком диапазоне организованных систем вне зависимости от их субстрата. Вопрос состоял не в том, возможно ли намерение для системы данного типа, а в том, является ли наблюдаемое возмущение его признаком или нет.