Эдуард Сероусов – Этический упреждающий (страница 3)

— Учитель сказал — найдите случай аварии, разберите причины. Я выбрала мост.

Балышев посмотрел на рисунок. Рисунок был хорош. Соня действительно умела рисовать — не как Лена, у которой получались точные, но мёртвые препараты, а с каким-то сочувствием к материалу.

— И в чём была причина? — спросил он.

— Соединение в узле. Сварной шов. Накопили усталость, не заметили, потому что плановые осмотры были не в том ритме.

— И вывод?

Соня посмотрела на него — внимательно, как смотрят, когда не уверены, что собеседник услышит. Сказала:

— Вывод такой, что инженер, который проектировал, рассчитывал на одну схему обслуживания, а реальная схема была другая. И они не совпали.

— И виноват?

— Никто не виноват. Учитель сказал — это «системная вина».

— Системная.

— Угу.

Балышев откинулся.

— Соня, — сказал он, — ты понимаешь, что «никто не виноват» — это удобная формулировка для того, чтобы никто не отвечал?

Соня моргнула.

— Это учитель так сказал.

— Я знаю, что учитель так сказал. А я говорю тебе по-другому. Когда мост падает — виноват тот, кто его проектировал. Или тот, кто его обслуживал. Или тот, кто принимал. Кто-то один. Точка.

Лена за плитой замерла. Не повернулась. Соня смотрела на отца, и в её глазах постепенно появлялось то, чего Балышев очень не любил — спокойное, оценивающее выражение, какое бывает у людей, которые слушают, но в споре не участвуют.

— Хорошо, пап, — сказала она. — Тогда вопрос. А кто виноват, если упал мост, который проектировали в шестидесятых, обслуживали в семидесятых, а инспектировали в семьдесят восьмом?

— Все трое.

— Они уже не работают. Двое умерли.

— Тогда тот, кто живой.

— Это удобная формулировка для того, чтобы виноват был тот, кого можно достать.

Балышев несколько секунд молчал. Потом улыбнулся — натянуто, не теплея.

— Ты в кого такая.

— В вас обоих.

Лена за плитой засмеялась — коротко, через нос. Соня собрала альбом, поцеловала Балышева в лоб — она это делала с десяти лет, как взрослая, — и ушла к себе.

Лена выключила плиту.

— Игорь.

— Что.

— Ты когда-нибудь подписывал ИСВО?

— Сегодня в первый раз отказался.

— Я не про сегодня. Я в принципе. Признавался ли ты в чём-нибудь, о чём не сделал? Хотя бы вслух?

Он посмотрел на неё. Посмотрел долго. Потом сказал:

— Лена, я не буду этого делать. Это не вопрос «подписываю или нет». Это вопрос — кто я. Если я напишу, что я могу сделать ошибку, я её уже сделал.

— Это ерунда, Игорь.

— Это не ерунда. Это профессия.

— Это страх.

Слово упало на кухню как кубик льда в пустой стакан. Лена сама, кажется, не ожидала, что скажет именно это; на её лице мелькнуло что-то вроде сожаления, но не глубокого — поверхностного, как если уронила тарелку, но та не разбилась.

Балышев встал.

— Я не буду ужинать.

— Сядь.

— Не буду.

Он вышел в комнату, сел за стол, открыл ноутбук. На экране — почта, письмо от Подкорытова: «Игорь Адамыч, по поводу разъяснений: открывайте, пожалуйста, там важное». Балышев не открыл. Закрыл ноутбук. Сидел, глядя в чёрный экран, минут десять. Слышал, как Лена на кухне моет посуду, как вода идёт ровно, как ставит тарелку на сушилку. Слышал, как Соня в своей комнате включила музыку — что-то с электронным басом, тихо.

В одиннадцатом часу он лёг. Лена пришла позже, легла рядом, отвернувшись. Он лежал, смотрел в потолок и думал не о стандарте, не о Ремезовой, не даже о Подкорытове.

Он думал о собаке за дорогой, которая лаяла длинно и обиженно.

III. Подпись

Пятнадцатого февраля Ландышев вызвал Балышева в свой кабинет. Кабинет был на третьем этаже, угловой; директорские портреты на стене — семь штук, по одному на каждого предыдущего, в том числе сам Ландышев, ещё в том качестве, как заместитель. Окно выходило на градирни.

— Игорь Адамыч, садись.

— Спасибо.

— Мне сказали, что ты Сызрань-проект завернул на этапе подписи.

— Не завернул. Я согласовал технический раздел. Не подписал общую форму.

— И на следующий проект тоже не подпишешь.

— Не подпишу.

Ландышев откинулся, помолчал. Он был ровесник Балышеву, может, на год старше; когда-то они вместе работали на ТЭЦ в Чапаевске, потом разошлись — Ландышев пошёл по линии управления, Балышев остался на технике. У них был длинный, хороший служебный язык — без подколов, без панибратства, но и без формальностей.

— Игорь, — сказал Ландышев, — слушай. Я не буду тебя уговаривать. Я сам этот стандарт не люблю. Но я тебе скажу прямо: его придумали не дураки.

— Я знаю, что не дураки.

— И знаешь, что они выгрузили в логику. Ты подписываешь — система получает твой профиль ошибок. Не подписываешь — твой профиль остаётся пустой. Пустой профиль в системе — это значит, что любые тревоги по твоим решениям идут младшему рецензенту, у которого нет права тебя отменить.

— И?

— И что?

— И пусть идут младшему. У нас на узле двадцать лет всё работает.

Ландышев чуть подался вперёд.

— Игорь, ты понимаешь, что они не будут под тебя лично переделывать систему?

— Я и не прошу.

— Значит, тебя выводят из подписантов крупных проектов.

— Меня?