Эдуард Сероусов – Этический упреждающий (страница 5)

— И ничего не сделали.

— Ничего. Полупарнев потом в следственных материалах объяснил: «я полагал, что моя записка снимет с меня ответственность». Он искренне так думал. Он считал, что назвать риск — это уже его закрыть. Это его субъективная этика была.

Балышев пил чай.

— Дальше? — спросил он.

— Дальше — после Кирэевска образовали межведомственную группу, и нас двенадцать человек, инженеров с разных отраслей, попросили подумать. Не написать стандарт — подумать. Мы думали два года. Я был от энергетики.

— И что вы напридумали.

Вовин чуть улыбнулся.

— Сначала ничего. Сначала мы пытались сделать стандарт «обязательного обозначения рисков». Не пошёл. Потому что обозначение рисков — это шум. Двести инженеров пишут по тысяче рисков на проект, в системе четыреста тысяч пунктов, никто никого не читает. Потом мы сделали «карту собственной слабости» — вот это в институте у Тимура вашего, видимо, и было. Это уже ближе. Но и это не сработало, потому что собственную слабость инженеры пишут красиво. Никто не пишет: «я слаб в магнитных расчётах, дайте мне рецензента». Все пишут: «я склонен к чрезмерному перфекционизму».

Балышев фыркнул.

— Узнаваемо.

— Узнаваемо. Мы три года не могли ничего сделать. Потом нам в группу прислали девочку, тридцать лет, психолог из Бауманки, фамилия Шараева, она занималась тем, что называется «когнитивные тени». Она сказала: бесполезно описывать риск. Бесполезно описывать слабость. Полезно описывать конкретный сценарий ошибки, который ты считаешь типовым для своего класса задач. Типовой — не свой. Это важно. Не «я ошибусь так-то», а «инженер моего профиля при моей нагрузке в моей ситуации с наибольшей вероятностью ошибётся так-то».

— И в чём разница?

— Разница большая. Когда инженер описывает типовой сценарий — он не каeться. Он работает. Он строит модель ошибки своего класса. Это профессиональное действие, не моральное. И оно создаёт у системы тег.

— Ремезова про тег говорила.

— Правильно говорила. Тег — это адрес. Когда машинная модель — а у нас сейчас в распределённом надзоре сидит большая модель — натыкается на потенциальную ошибку в проекте, она её сравнивает с тегом инженера. Если совпадает — тревога высокого уровня, к старшему рецензенту. Если не совпадает — низкого, к младшему. Если тега нет вообще — тревога идёт по умолчанию, а умолчание у нас — младший рецензент.

— Почему младший?

— Потому что иначе старшие рецензенты захлёбываются. Это инженерное решение. Ресурс ограничен, надо распределять.

— То есть, — сказал Балышев медленно, — если у меня нет тега, мои потенциальные ошибки идут к младшему рецензенту, у которого нет права меня отменить.

— Да.

— И младший рецензент в большинстве случаев решит, что главинж лучше знает.

— Скорее всего.

Балышев помолчал. Он этого, в общем, не знал — не в такой формулировке. Ремезова говорила про «приоритетное рассмотрение», но он услышал «приоритет», а не «адресность».

— Степан Лаврентьевич, — сказал он. — Вы понимаете, как это звучит?

— Понимаю.

— Это звучит как: «подпиши признание, или мы тебя в нарядную не возьмём».

— Звучит так. По сути не так. По сути — это инженерный проект распределённого надзора, и тег — это его рабочий элемент. Но публично нам не дали правильно его подать. Минэнерго взяло слово «этический» — это не моё, это министерское слово, — и теперь все думают, что мы их заставляем каяться.

— А что вы думали, когда министерское слово появилось.

— Я думал, что это плохое слово.

— И?

— И я не смог его убрать. Это не было в моей власти.

Вовин помолчал. Снял очки, протёр платком.

— Игорь Адамович, я не хочу вас уговаривать. Я хочу, чтобы вы понимали, что это не пустая бумажка. Это технический протокол, который маскируется под этику. И он работает, если в нём участвуют все. Но если в нём один не участвует — он работает и для остальных, кроме одного. И вокруг этого одного образуется тёмное пятно. Просто тёмное пятно, в котором приоритетные тревоги становятся непроиритетными, потому что не с чем сравнивать.

Балышев допил чай. Смотрел в окно. Снег на Куйбышева был синий, потому что было пасмурно и мокро.

— И вы хотите, чтобы я подписал.

— Я хочу, чтобы вы знали, как это устроено. А подписать или нет — это ваш выбор, Игорь Адамович. Я вам в этом не советчик.

— Вы сами бы подписали?

Вовин надел очки.

— Я подписал, когда вышел стандарт. Я был тогда ещё на работе, последние полгода. Подписал три раза — на три проекта, которые в тот момент шёл. Я писал в ИСВО про то, что инженер моего класса в его последние полгода работы склонен к ускорению согласований. Это была моя честная типовая ошибка. Меня старший рецензент после этого один раз остановил — подсказал место, где я хотел подмахнуть. Я был ему за это благодарен. Это было два года назад. Год назад я лёг в больницу, и кардиолог мне сказал: «Степан Лаврентьевич, у вас сердце как у спортсмена, идите ешьте манты». Сейчас я хожу пешком, делаю на своей даче помидоры и иногда звоню вашему Ландышеву, потому что мне скучно.

Балышев улыбнулся — впервые за два дня.

— Спасибо, — сказал он. — Я подумаю.

— Подумайте.

— А скажите.

— Да.

— Если этот ваш тег — рабочий элемент. Почему бы его не сделать молчаливым? Я не подписываю ничего, но система видит мой профиль решений и сама делает тег. Зачем мне эта подпись?

Вовин кивнул, как будто ждал этого вопроса.

— Молчаливый тег уже есть. Он работает с первого дня. Но он один не закрывает контур. Шараева это объясняла так. Когда вы пишете ИСВО — вы добровольно входите в петлю обратной связи. Когда вы только наблюдаемы — вы остаётесь объектом. И в инженерной работе разница огромная. Объект ошибается случайно. Субъект, включённый в петлю, ошибается реже. Это исследованный эффект. Не моральный — статистический.

— Хоторнский эффект.

— Похоже. Но не он. Хоторнский эффект — про наблюдение. Этот — про самонаблюдение, обращённое внутрь системы. Шараева называла его «эффект адреса».

— Эффект адреса.

— Ну да. Когда вы в системе с обратным адресом — вы по-другому работаете. Не лучше или хуже — по-другому. Точнее.

Балышев расплатился — Вовин не дал заплатить за себя, отвёл руку, — и они вышли на улицу. Стояли на тротуаре. Куйбышева была мокрой, машины шли с шипением.

— Игорь Адамович, — сказал Вовин. — Последнее.

— Слушаю.

— Я не тот человек, который вам скажет, что подписать или нет — это вопрос мужества. Это не вопрос мужества. Это вопрос аккуратности. Будьте, пожалуйста, аккуратны.

— До свидания, Степан Лаврентьевич.

— До свидания, Игорь Адамович.

Балышев сел в машину. Постоял минуту, не заводя. Потом завёл, выехал на М-5 и поехал назад, в Тольятти. По пути снег пошёл сильнее, и к Жигулёвским горам видимость упала до ста метров. Он сбавил, шёл шестьдесят. В голове было пусто — не то чтобы пусто-пусто, а как бывает пусто после плотного разговора, когда мысли ещё не вернулись.

Он приехал на УП-3 к четырём. Зашёл к себе в кабинет, открыл ноутбук, открыл систему, открыл форму ИСВО. Долго смотрел на пустые поля. Потом закрыл крышку, не заполняя.

Аккуратно — это не значит подписать.

V. Год

Год прошёл, как проходят все годы у людей, у которых ничего сильно не меняется, кроме общего фона. С первого марта Балышев действительно перестал быть подписантом крупных проектов; на УП-3 это, как ни странно, никто кроме нескольких человек не заметил. На Сызрань-узле проект расширения защит подписал Ландышев, на Тольятти-Северной — снова Ландышев, на Самаре-Левобережной — Тимур, поскольку он к тому времени стал заместителем Ландышева по проектной части. Тимур ИСВО заполнял быстро, с той лёгкостью, с какой заполняют налоговую декларацию люди, не имеющие капитала. Балышев один раз спросил, что Тимур пишет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.