Эдуард Сероусов – Этический упреждающий (страница 4)

— Тебя. Решение Минэнерго от двенадцатого числа. Вот.

Ландышев развернул ноутбук. На экране — внутренний приказ, четыре абзаца, печать, подпись Ремезовой. «В связи с уклонением от исполнения требований ОСТ 56-37-2042 в части подачи индивидуальных сценариев вероятной ошибки, главного инженера УП-3 Балышева И. А. вывести из числа подписантов проектной документации по объектам класса А и Б до устранения замечаний». Дата вступления — с первого марта.

Балышев читал медленно. Потом закрыл крышку.

— Алексей Сергеич, — сказал он.

— Да.

— Это смешно.

— Это не смешно. Это законно.

— Я главинж.

— Да. И на оперативной работе ты остаёшься. На текущих режимах. На авариях. На технических совещаниях. На эксплуатации. Тебя не снимают. Тебя выводят из подписи проектов.

— Это половина моей работы.

— Это треть твоей работы. И, по-моему, она тебе не нравилась последние пять лет.

Балышев посмотрел на Ландышева. Ландышев смотрел в ответ, без укора.

— Алексей.

— Что.

— Ты согласовал?

— Я не согласовывал. Я был поставлен в известность. Ты на моей стороне или нет — другой вопрос. Я не лезу.

— Не лезешь.

— Не лезу.

Балышев встал.

— Хорошо.

— Игорь, сядь.

— Сел.

— Игорь, ну подпиши. Один раз. Любую формальную ИСВО. «Возможна ошибка вследствие усталости» — да хоть так. Я сам тебе её напишу. Они снимут приказ.

— Алексей, нет.

Ландышев опустил голову. Потёр переносицу.

— Ну, — сказал он, — как знаешь. Тогда давай так. Ты с первого числа работаешь по новому функционалу. Заявки на проекты — Тимуру. Подписи — мне. Оперативка — твоя. Согласен?

— Согласен.

— Ну и ладно.

Балышев вышел. В коридоре стоял Тимур — вид у него был такой, что Балышев понял: Тимур слышал. Не специально, нет, но слышал. Кабинет Ландышева стоял рядом с кабинетом Тимура, тонкая стенка.

— Игорь Адамович, — сказал Тимур.

— Тимур, — сказал Балышев и прошёл мимо.

В этот вечер он пришёл домой раньше обычного — в шесть. Лены не было, Соня была в школе на репетиции — у неё был хор, она пела вторым голосом. Балышев сел на кухне, без света, открыл бутылку, не открыл — закрыл. Сидел. Смотрел в окно. Над ТЭЦ-9 шёл снег.

Он не думал, что подпись — это так много. Он думал, что подпись — это так мало, что её можно отнять, и он этого не заметит. Оказалось — заметил.

К шести пятнадцати ему позвонили. Незнакомый номер, городской. Балышев взял.

— Игорь Адамович?

— Да.

— Степан Лаврентьевич Вовин. Я бывший главный инженер «Энергосетей-Волга». На пенсии с тридцать восьмого. Хочу с вами поговорить.

— По какому поводу?

— По поводу тридцать седьмого. Я один из тех, кто его писал.

Балышев помолчал.

— Откуда у вас мой телефон?

— От Ландышева. Я ему звонил по другому делу, разговор зашёл — он мне ваш дал. Если не хотите — кладите трубку. Не обижусь.

— Где встретимся.

— Я в Самаре. Кафе «Кофеин» на Куйбышева. Завтра, в одиннадцать. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Спасибо.

Вовин повесил трубку. Балышев сидел ещё минут десять. Потом всё-таки открыл бутылку, налил, выпил, не закусывая.

Шёл снег.

IV. Смежники

В Самару Балышев поехал на машине, по М-5. До города было сто десять километров; в этот день шёл слабый ветер, дорогу почистили средне, но не плохо. Балышев ехал в среднем ряду, не торопился, слушал не радио, не лекции — тишину. У него была старая «Гранта», шестнадцатого года, без цифровой панели, с механическим спидометром, с кнопкой обогрева, которую он сам когда-то перепаял. В машине пахло как пахнет в любой машине у инженера старшего поколения — пылью, бензином, чуть-чуть техническим маслом.

В одиннадцать он сидел в «Кофеине» за столом у окна. Народу было мало. Вовин пришёл точно — в одиннадцать, не на минуту раньше. Высокий, худой, лет за семьдесят, в тёмно-сером пальто, серой кепке, серых ботинках. У него были длинные пальцы, как у пианиста, и на одном из них — обручальное кольцо, тонкое, золотое, надетое на средний — палец, на котором обычно носят, у Вовина уже не сгибался.

— Балышев?

— Да. Здравствуйте.

— Здравствуйте. Кофе будете?

— Чай.

— Это правильно.

Вовин заказал — себе кофе, Балышеву чай, обоим по куску шарлотки. Балышев не стал отказываться. Они сидели, ждали. Вовин достал из кармана потёртую папку — из тех, что в советских ОКБ называли «дело». В папке был ксерокс какого-то документа, с пометками карандашом.

— Игорь Адамович, — сказал Вовин, — я вас попросил прийти не для того, чтобы вас уговаривать.

— Я понял.

— Я попросил вас прийти, чтобы рассказать одну историю. После этого вы решите сами.

— Хорошо.

Вовин поправил очки, посмотрел в папку, не открывая её.

— В двадцать восьмом году в Кирэевске — это под Тулой — порвалась линия по химическому реагенту. Конкретно — раствор едкий, температура девяносто, давление шестнадцать атмосфер. Утечка пошла на пешеходную дорожку, которая была отделена техническим коридором. По нормам, работ в коридоре в этот момент быть не должно. По факту — два слесаря-ремонтника шли в коридор по своим делам, не по наряду. Один погиб на месте, другой через двенадцать дней.

— Я про эту аварию слышал.

— Все слышали. Так вот. Расследование выявило, что главный инженер участка, Полупарнев его звали, за восемь месяцев до аварии написал служебную записку в адрес главка, в которой прямым текстом указал: «считаю, что в случае прорыва линии в районе технического коридора возможно поражение людей, находящихся в коридоре без наряда». Записка была. Записку получили. На ней есть штамп «принято к сведению». Принято к сведению.