Эдуард Сероусов – Этический упреждающий (страница 2)

— У меня вопрос. Если я считаю, что моя ошибка непредсказуема, что мне писать?

Ремезова чуть наклонила голову.

— Игорь Адамович, тогда напишите: «Считаю, что моя ошибка в данном проекте непредсказуема, и поясняю, на каких основаниях».

— То есть в любом случае подписать.

— В любом случае — подать ИСВО. Подпись — это маркер.

— Маркер согласия?

— Маркер участия в системе надзора.

Балышев кивнул, как будто согласился. Но не согласился. Это, кажется, заметила Ремезова. Это, кажется, заметил Ландышев. Это точно заметил Тимур, потому что после планёрки, в коридоре, Тимур пошёл рядом и сказал:

— Игорь Адамович, вы серьёзно?

— Что серьёзно?

— Что не подпишете.

— Я ничего не сказал.

— Вы ничего и не сказали.

Они дошли до лестницы. Балышев остановился, посмотрел на Тимура сверху вниз — Тимур был на полголовы ниже.

— Тимур, — сказал он, — давай так. Когда я ошибусь, я буду отвечать. Не до, а после.

— ИСВО — это не «отвечать», это…

— Я знаю, что это. Я внимательно читал.

— И?

— И я не буду подписывать бумагу о том, чего я не сделал. Если хочешь знать причину — не потому, что мне жалко подписи. А потому, что инженер, который заранее назвал свою ошибку, её, считай, уже совершил.

Тимур помолчал. Потом сказал:

— Это красиво, Игорь Адамович. Но это не работает.

— Что не работает?

— Это.

Тимур покрутил пальцем у виска — мягко, не обидно, как будто очерчивая невидимый контур.

— Ну посмотрим, — сказал Балышев и пошёл вниз по лестнице.

К концу дня ИСВО на первый текущий проект — расширение защит на Сызрань-узле — он не подал. Подкорытов прислал ему свой, для согласования; Балышев согласовал технический раздел и отказался ставить подпись под общей формой, написав в комментарии: «Категорически возражаю против включения главного инженера в число подписантов ИСВО до получения внутренних разъяснений Ростехнадзора». Подкорытов прислал через час: «Игорь Адамыч, разъяснения уже есть, вот ссылка». Балышев ссылку не открыл.

Он ушёл с работы в семь сорок. На улице был мороз, минус четырнадцать, и за дорогой, на пустыре, лаяла собака, длинно, обиженно, как будто ей не дали поесть. Балышев слушал её, пока шёл к машине, и думал не о собаке.

II. Лакуна

Дом стоял в новом квартале на восточной окраине. Двенадцатый этаж, две комнаты и кухня, балкон с видом на ТЭЦ-9 — далёкие трубы дымили в темноте розово-серым. Лена была дома. На кухне горел свет, на плите шипело, по радио бубнила не музыка, а какая-то лекция — Лена любила слушать лекции, пока готовит, говорила, что от тишины у неё распадаются мысли. Балышев это терпел.

— Привет, — сказал он, стягивая ботинки.

— Привет. Соня в комнате, не трогай — она рисует.

— Я и не собираюсь трогать.

— Я знаю.

Он вымыл руки, прошёл на кухню, сел. Лена резала лук — ровно, по-биологически, как режут препарат. Она была биологом, работала в институте, занималась морфологией пресноводных моллюсков. Балышев когда-то, в первый год знакомства, ходил с ней на полевые — запомнил банки с формалином, длинные пинцеты, как она держала створку и говорила «видишь, вот здесь приросла мускулатура, она всегда так прирастает у этой популяции». Это было двадцать два года назад.

— Как день? — спросила она.

— Стандарт новый.

— Какой?

— Этический.

Лена положила нож. Повернулась.

— Это что?

— Главинжи теперь должны заранее писать, какую ошибку они сделают в проекте.

— До того?

— До того.

Она помолчала.

— И ты что?

— И я не буду.

Лена вздохнула — ровно, не упрекая, не одобряя, просто звук дыхания, означавший, что она поняла. И он это её «поняла» знал слишком хорошо. Это «поняла» означало: «я не буду спорить, потому что бесполезно».

— Игорь, — сказала она, — это связано с тем, что у тебя пенсионный год через четыре?

— Это связано с тем, что я не буду подписывать ложь.

— Это не ложь.

— А что?

Она не ответила. Снова взялась за нож. Лук пах резко, по-зимнему. Из радио бубнило: «...проблема в том, что биологическая система не способна к предвосхищению собственного отказа без модели, и эта модель…».

— Выключи это, — сказал он.

— Не выключу.

— Лен, ну.

— Не выключу. Это моё.

Он не стал настаивать. В прихожей открылась дверь — Соня вышла из комнаты, в шерстяных носках, с альбомом подмышкой.

— Привет, пап.

— Привет, дочь.

Соне было четырнадцать. Высокая, выше Лены уже на полголовы; волосы тёмные, прямые, забранные на затылке круглой пластмассовой клипсой. Она положила альбом на стол, открыла. В альбоме — карандашный рисунок какой-то конструкции, похожей на ферму моста. Линии острые, точные, без штриховки.

— Что это? — спросил Балышев.

— Кузнецовский мост. Который упал.

— Когда?

— В семьдесят восьмом. Доклад по технике безопасности на труды.

— Зачем мост?