Эдуард Сероусов – Длинный горизонт (страница 3)

Загайнов кивнул.

— Понимаю. Вы из тех, кто подписывает. Я Войнович в прошлом году принимал — она хорошая женщина, грамотная, но в поле — два часа на ногах, и обратно в гостиницу. Вы как, стоять умеете?

— Умею.

— Тогда снимайте городскую. — Он показал на вешалку. — Возьмите там полушубок и валенки. Рост сорок пятый? Тут есть. Через двадцать минут идём на третий горизонт.

Третий горизонт был на минус семь метров, за ним лежала вечная мерзлота. По проекту, термосифоны должны были забрать тепло из околофундаментного слоя и сбросить его выше уровня нуля, в радиатор, сделанный в виде декоративной аллеи. Аллею ещё не построили, но трубы были.

Зоя надела полушубок. Полушубок был тёплый, из настоящей овчины, тяжёлый. Валенки оказались на размер больше, в них она шла, как ребёнок в папиных тапках. Загайнов ничего не сказал.

— Селиванов? — окликнул он.

— Я не пойду. — Костя выложил на стол свой планшет. — У меня по моему объекту — другая площадка. Меня машина дальше повезёт. Лаврова, я к вечеру вернусь, будем ужинать вместе.

— Хорошо.

Зоя вышла за Загайновым на стройку. Холод был сухой, не пробивал, кусал только лицо. Она первый раз была за Полярным кругом — нет, не за Полярным, Якутск — это шестьдесят два градуса широты, до Полярного ещё далеко, но ощущение было то же. Серое небо, низкое солнце, белая земля, чёрная техника.

Они пошли вдоль траншеи. Загайнов говорил ровно, не оглядываясь.

— Вот. — Он показал на трубу, наполовину утопленную в грунт. — Термосифон, тип Долгошеина. Длина — двенадцать метров, рабочее тело — аммиак. Ставят с уклоном два процента. Снизу испаряется, наверху конденсируется. Тепло — наверх, в радиатор.

— Я видела чертежи.

— Чертежи — не то. В чертежах ровно. На земле — нет. Вот этот, например, — он постучал валенком по верхушке трубы, — этот мы трижды переставляли. Грунт сыграл. Он по проекту должен был стоять с заданным уклоном. По факту — мы выставили, через неделю просел, через две — снова. У нас тут половина грунта — линзы льда, мы их не видим до бурения, а после бурения — поздно. Поняли?

— Поняли.

— Это к тому, что в проекте у вас всё чисто. А на месте — каждая третья труба требует доводки. И таких труб — двенадцать тысяч сто восемьдесят. Это сейчас, на закладке. На горизонте семьдесят лет — это вопрос: кто будет их перепроверять. И с какой регулярностью. И за чей счёт.

Зоя слушала. У неё в голове крутилась цифра — сто двадцать тысяч термосифонов на весь кластер. Если каждый третий нуждается в доводке раз в десять лет — это сорок тысяч в десятилетие. Бригада из четырёх человек делает тридцать-сорок труб в день — это год работы для шестидесяти бригад. Это посёлок ремонтников. Который в проекте не заложен.

— Никита Андреевич, — спросила она, — а вы знаете, что было решение по альтернативной архитектуре? «А»?

— На каскадной стабилизации? — Загайнов мрачно посмотрел в небо. — Знаю. Я её хотел. Я просил. Полтора года просил, в две тысячи пятьдесят пятом, когда эскизный был. Не дали.

— Почему?

— Потому что дороже на сорок процентов. И потому что энергетика. Нам надо две малых электростанции на кластер, торий или ничего, а ториевые нам обещали к сорок шестому, а пришли к пятьдесят четвёртому, и не туда. Ладно бы только в этом дело. Главное — у нас в Министерстве сидит товарищ, который раз в год получает из канала бумагу, что вариант «Б» — это правильно. И с этим спорить нельзя. С каналом не спорят.

Он остановился, повернулся к ней. Глаза у него были светлые, как ноябрьское небо.

— Я вам так скажу, Зоя Дмитриевна. Я не знаю, как у вас там в Москве это устроено. Я только вижу — каждый год Войнович или кто-то её уровня прилетает, ходит с нами, кивает, потом уезжает, и всё остаётся как было. И я — старый дурак — ходил и думал: ну ладно, может, они там в две тысячи сто пятьдесят шестом всё проверили, видят, что всё в порядке. Может, я неправ. Может, мерзлота не так растает, как я тут стою и боюсь. А потом я смотрю на трубу, которую переставлял трижды, и думаю: товарищ из Москвы, а ты сам в этой трубе ничего не понимаешь.

Зоя молчала. Загайнов не давил. Он просто говорил, как разговаривают с тем, кто всё равно решит сам.

— Никита Андреевич, — сказала она. — А если бы проект пересмотрели сейчас?

Загайнов задумался.

— Сейчас? Нулевой ярус мы заложим в декабре. Если до конца декабря пересматривают на «А» — у нас разница в свайном поле, мы переходим на консольные плиты с активным контуром, я это умею делать, у меня бригада из Норильска. Зимний завоз — успеем, если решение будет до пятого декабря. После пятого — не успеем, объект встаёт на год, а это шестьсот рабочих мест, и часть из них — местные. Мне их кормить.

— Ясно.

Они дошли до конца траншеи. У Зои подмерзали щёки. Загайнов повернул её обратно.

— Вы Айну не видели ещё?

— Это кто?

— Эколог наш, общественница. Айна Пестерёва. Она тут с самого начала, пишет в инстанции, ей не отвечают. У неё бабушка ещё в семидесятых тут училась в школе, и Айна знает каждую речку. Я вам её покажу. Она вам скажет всё то же самое, что я, только короче и злее.

Айна оказалась маленькая, тонкая, в стёганой куртке военного покроя, с двумя седыми прядями в чёрных волосах. Лет ей было тридцать пять, может сорок. Они встретились в общежитии стройки, в комнате собраний, где кроме них сидели ещё двое — пожилой плотник и девушка-переводчик. Айна посмотрела на Зою долго.

— Из Москвы?

— Из Москвы.

— Подписывать?

— Думаю.

Айна усмехнулась.

— У нас все думают. Думают, потом подписывают. — Она потянулась к чайнику, налила Зое в стакан. Чай был с травой. — Зоя Дмитриевна, я про вашу архитектуру всё знаю. Я не инженер, но я живу здесь и читаю. Я знаю, что термосифоны Долгошеина — хорошая штука, лет сорок назад. Я знаю, что у нас за двадцать лет средняя температура мерзлоты выросла на полтора градуса. Я знаю, что всё, что вы запроектировали на семьдесят лет вперёд, — это для мерзлоты, какой её видели в двадцатых. А мерзлоты той уже нет. Понимаете?

— Понимаю.

— Вы понимаете умом, — сказала Айна. — А я — не умом, я своим домом. У меня дом в Юкагирском улусе. У моего дома фундамент на термосифонах, ставили в две тысячи тридцать пятом. В этом году дом просел на двадцать сантиметров на одну сторону. Я уже жалобы не пишу, у меня нет сил. У меня соседи — кто умер, кто переехал. Когда вы строите шестидесятитысячный кластер — вы строите шестидесятитысячное переселение через семьдесят лет. Это вам понятно?

— Понятно.

— И что вы будете делать?

Зоя смотрела в стакан. Чай был мутный, пах клевером и чем-то ещё — не то багульником, не то полынью.

— Айна, — сказала она. — Я не знаю, что я буду делать. Я знаю, что я хочу понять. Я в первый раз за этим столом. У меня — три дня.

Айна помолчала. Потом, не глядя на Зою, сказала:

— Я вам не верю. Простите. Все вы тут, кто на три дня, потом улетаете в Москву и пишете: «учтены пожелания общественности». У меня в архиве — двадцать восемь таких писем. Я вам не верю, но я вам скажу, что хочу. Я хочу не обещаний. Я хочу — чтобы вы там, в Москве, поняли: мы тут — не статистика. Если вы подпишете «Б», вы подпишете нашу эвакуацию через шестьдесят лет. Тех, кто сейчас родится. Они будут — выселенцы. У них не будет дома. Дом — это место, где деды лежат. А наши деды все тут, и переезжать с ними мы не сможем. Понятно?

— Понятно.

— Спасибо за чай.

Зоя встала, надела полушубок. У дверей Айна её догнала, тронула за рукав.

— Зоя. Если вы — другая, я ошиблась — вы напишите. Я отвечу.

— Хорошо.

Вечером в гостинице — двухэтажный деревянный сруб с электрическим обогревом — Зоя долго не могла спать. Костя Селиванов ужинал с ней в столовой, и был необычно тихий, и говорил о том, как у него на третьем объекте проседает дорога. Зоя слушала, кивала. После ужина она поднялась в свою комнату, разделась, легла на узкую кровать. Над кроватью висел старинный отрывной календарь, открытый на тринадцатом ноября. Кто-то до неё уже оторвал.

Она лежала и думала о том, что Палладьев не сказал ей про Войнович. Войнович — куратор проекта, Зоя её ещё не видела, только слышала фамилию. Войнович в прошлом году ходила тут с Загайновым. Загайнов сказал: «два часа в поле, и в гостиницу». Войнович — старший советник, она не первая аналитичка. Она — выше. Она уже всё это видела и подписала.

И Дора Анкудинова — Зоя ещё не знала про Дору, она узнает через два дня — тоже подписывала. Когда-то.

Зоя закрыла глаза и поняла, что у неё, девятого числа октября, две недели назад, в институте, был день, когда жизнь была ясной. Она получила распределение в МРДГ, выпила с подружкой Машей в кафе, написала маме, что всё хорошо. Мама написала: «горжусь». И это была неправда, мама не очень понимала, что такое МРДГ, мама работала в аптеке в Серпухове и знала только, что Зоя устроилась «в министерство» — это звучало.

Зоя думала: что я скажу маме. Если я не подпишу, меня переведут или выгонят. Если подпишу — буду жить с подписью. Сто лет — это не моя жизнь. Это жизнь моих детей, если они будут, и их детей. Это жизнь Айниных внуков. Айна сказала: «вы подпишете нашу эвакуацию». Но это же — Айны слова. А Загайнов сказал: «у нас в Министерстве сидит товарищ, с которым нельзя спорить». Этот товарищ — канал. Канал — это и есть Зоя. Зоя Дмитриевна Лаврова, которая в две тысячи сто пятьдесят шестом году подписала «Б».