Эдуард Сероусов – Длинный горизонт (страница 4)
И эта же Зоя — Татьяна Сейтбекова — нет, не Зоя, Татьяна, — написала ей в сноске: «не повторяй». Кто-то, кто называется «Т. С.», написал. Это могла быть Татьяна. Это могла быть техслужба. Это могла быть провокация. Это мог быть бракованный пакет.
Под утро Зоя поняла, что она не знает, кому верить. И что это, как ни странно, — единственная трезвая мысль за весь день.
Глава 3. Войнович
Войнович приехала встречать рейс лично, что было, по словам Селиванова, «нехорошим знаком». В Шереметьеве, у выхода с прилёта, стояла высокая женщина в сером пальто, седая, с короткой стрижкой, лет ей было около шестидесяти. Зоя её сразу узнала по фотографии.
— Лаврова. — Войнович протянула руку. Рука была холодная, узкая. — Анна Юрьевна. Поедемте, я повезу вас.
— Анна Юрьевна, у меня машина из министерства.
— Я её отпустила.
В машине Войнович долго молчала. Они выехали из аэропорта на МКАД, и только когда зашли в пробку, Войнович сказала:
— Зоя Дмитриевна, я не буду на вас давить. Я для этого слишком устала. Я хочу понять одну вещь. Вы отложили подпись. Палладьев мне доложил. Вы съездили на объект. Вы готовы к подписи?
Зоя смотрела в окно. По обочине шёл человек в куртке, нёс в руках связку проводов. Снега не было. Москва пахла мокрой Москвой.
— Анна Юрьевна. Я готова к подписи альтернативного варианта. «А». С активной стабилизацией. Я готова мотивировать. У меня есть данные с объекта, с которыми не сходятся проектные допущения семьдесят первого по семьдесят восьмой годы. Я готова сделать представление в комиссию.
Войнович не повернула голову.
— Зоя Дмитриевна. Вы понимаете, что это значит — представление в комиссию?
— Понимаю.
— Вы понимаете, что комиссия — четырнадцать человек, из которых двенадцать подписывали аналогичные ратификации по другим объектам? Они не пойдут против протокола.
— Я понимаю.
— И вы понимаете, что после комиссии ваше имя — всё. Не «всё уволят», у нас не увольняют. У нас, как вы, наверное, заметили, не увольняют, а отправляют — на профильные. Профильное у вас — крио. На крио. На объект. Не аналитиком, не верификатором — рядовым инженером. Вы, девочка с золотым дипломом, будете в Якутске, в брусничной куртке, с термосифонами Долгошеина. И ваш муж — кстати, он сейчас в аспирантуре в Бауманке? — он за вами не поедет. Я говорю не для того, чтобы вас пугать. Я говорю для того, чтобы вы посчитали. Это арифметика.
Зоя кивнула. Это была арифметика.
— Анна Юрьевна, — сказала она. — Я съездила на объект. Я разговаривала с Загайновым. Я разговаривала с Пестерёвой. Я понимаю, что и Загайнов, и Пестерёва — частные мнения. Я не на них опираюсь. Я опираюсь на климат-модели Института криологии, на которые сослалось обоснование канала — и которые в обосновании канала использованы в редакции две тысячи пятьдесят первого года. У нас есть редакция две тысячи пятьдесят шестого, она актуальная. Расхождение по росту средней температуры мерзлоты — двадцать два процента. Это значит, что проектный ресурс термосифонов сокращается с шестидесяти двух до пятидесяти одного года. Это значит, что в две тысячи сто двадцатом году, за тридцать шесть лет до ратификации канала, кластер уже не будет соответствовать проектным параметрам. А ратификация канала говорит, что в две тысячи сто пятьдесят шестом всё в порядке. Это противоречие.
Войнович посмотрела в зеркало заднего вида.
— Зоя Дмитриевна. Канал у нас не противоречит фактам.
— Канал у нас, — сказала Зоя, — даёт верифицированный документ. Документ — может содержать ошибку. Канал — не Бог.
— Канал, — сказала Войнович, — это институт. Институт, на котором стоит наша страна последние двадцать два года. Институт, благодаря которому мы — не экспериментируем со столетним горизонтом, а действуем в нём. Когда вы говорите «канал — не Бог», вы говорите — наша работа бессмысленна. Вы это понимаете?
— Я понимаю, что я говорю «канал может содержать ошибку».
— Это, — сказала Войнович, — то же самое.
Они доехали до Министерства в молчании. На стоянке Войнович вышла из машины, открыла Зое дверь сама — что было совсем нехорошим знаком. Когда Зоя вышла, Войнович удержала её за рукав.
— Зоя Дмитриевна. Я вас не пугаю и не уговариваю. Я вам предлагаю сделку. Вы подписываете «Б» сегодня. Я в обосновании комиссии указываю ваши вопросы по моделям пятьдесят шестого и поручаю Институту криологии в течение года представить уточнённый расчёт. Если уточнённый расчёт покажет, что термосифоны не дотягивают до проектного ресурса — мы вносим коррекцию в эксплуатационный регламент. Превентивные ремонты в шестидесятых, а не в восьмидесятых. Это решает вашу проблему?
— Это, — сказала Зоя медленно, — не решает мою проблему. Превентивные ремонты в шестидесятых — это удвоение эксплуатационных расходов. Это означает, что архитектура «Б» уже не дешевле «А» на горизонте сорока лет. Это означает, что выбор «Б» становится невыгоден экономически. Это означает, что «А» был правильный выбор изначально.
Войнович молчала.
— Анна Юрьевна, — сказала Зоя. — У меня вопрос. Вы это сами знаете. Вы были в Якутске, вы видели Загайнова, вы видели мерзлоту. Вы знаете, что «Б» — не выдержит. Почему вы за «Б»?
Войнович долго молчала. Потом — не Зое, а куда-то мимо — сказала:
— Потому что моя подпись — на «Б». И на «Б» — следующего объекта. И ещё на четырёх объектах. И если «Б» сейчас будет признан ошибочным, то «Б» — на тех четырёх — будет тоже под вопросом. И тогда тридцать тысяч свайных полей — мы пересматриваем. И тогда я — кто я?
Это было первое и единственное человеческое, что Войнович сказала Зое. Зоя посмотрела на неё внимательно. У Войнович были усталые глаза, тонкая жилка на виске. Война, которую Войнович вела, была не с Зоей. Она была с собой. И Зоя — была инструмент в этой войне.
— Анна Юрьевна, — сказала Зоя. — Я подумаю до завтра.
— Зоя Дмитриевна, — сказала Войнович, не отпуская рукав. — Я вам ещё одно скажу. Не для протокола. Я не первый раз вижу аналитика, который хочет переписать решение канала. Раз в семь-восемь лет такой бывает. Раз в семь-восемь лет — у нас есть процедура. Все, кто пытались, — ушли. Не просто на профильные. Дора Анкудинова — в две тысячи сорок шестом — она была моя ученица. Она была лучше вас, Лаврова. Она в институте — золотая медаль. Она диссертацию защитила в двадцать пять. Она пыталась переписать. Она ушла. Знаете, где она сейчас?
— Не знаю.
— И никто не знает. И это, Лаврова, — самое страшное.
Войнович отпустила рукав, развернулась и пошла к крыльцу. Зоя осталась на стоянке. На ней была всё та же куртка, что и утром в Якутске. На асфальте у её ног лежал жёлтый тополиный лист. Москва, ноябрь две тысячи пятьдесят шестого. Тепло. Влажно. Тихо.
Глава 4. Побочная полоса
Илья сидел за своим столом с чашкой про инжиниринг и читал какой-то журнал на бумаге. Журнал был старый, шрифт мелкий, обложка зелёная. На обложке — «Радио, 1987».
— Илья, — сказала Зоя. — Можно к тебе?
— Зашла — значит, можно. — Он отложил журнал. — Чай?
— Чай.
Он налил из термоса. Чай был с лимоном, без сахара. Зоя сидела напротив. В капсульной было тихо — гудение установки и редкие щелчки реле.
— Илья, — сказала Зоя. — У меня вопрос. Технический. Ты ответишь?
— Зависит от вопроса.
— Что такое — побочная полоса I.7?
Илья посмотрел на свой чай. Потом на Зою. Потом — мимо, в сторону цилиндра.
— Зоя, — сказал он. — Это не мой профиль.
— Я понимаю. Я не прошу тебя нарушать. Я прошу — что это такое. По регламенту.
Илья молчал минуту. Потом — встал, подошёл к двери, проверил, закрыта ли, вернулся.
— Хорошо. По регламенту. У канала есть основная полоса — это пакет, который мы передаём аналитику. Есть служебные полосы — это синхросигналы, хеши, метки времени. Есть технические — там шум декогеренции, мы его сдаём в институт. И есть побочная полоса I.7. Это — техническая особенность нашего конкретного типа регистра. У этого типа есть избыточные NV-центры — на случай, если основные сдохнут. Эти избыточные — они же ловят сигнал. Если основной канал чистый — они дублируют. Если основной зашумлён — они дают подстраховку. Но у них есть особенность — они декодируются по-другому, через побочную полосу. И там — иногда — бывает не шум, а текст. Не наш текст — там, у них, кто-то записывает.
— Кто записывает?
— Не знаю. По регламенту — никто. По жизни — кто-то записывает, потому что тогда туда попадает текст.
— Илья, — сказала Зоя. — У меня в журнале сегодня была пометка «з.б.». И я её открыла. Там — текст.
Илья молчал долго. Потом сказал:
— Зоя. Ты понимаешь, что мы сейчас разговариваем, и этот разговор — не существует?
— Понимаю.
— Хорошо. Что было в тексте?
— «З. Д. Не повторяй. Я тоже не должна была. Т. С.»
Илья закрыл глаза. Потом открыл.
— «Т. С.» — это, видимо, твоя преемница. Татьяна Сейтбекова. Я знаю, что её зовут Татьяна, потому что у нас в журнале сегодня в полпервого ночи была её подпись на пакете. Ратификация — это её работа. Сейтбекова — старший аналитик из две тысячи сто пятьдесят шестого.
— Илья. Эта побочная полоса — она бывает у других пакетов?
— У многих. Не у всех.
— Что в них?