Эдуард Сероусов – Диалекты физики (страница 13)

Кай подумал. Это тоже была часть процедуры – не вопрос вежливости, а клинический вопрос. Варма записывала его сны с той же аккуратностью, с которой записывала показания браслета.

– Не помню, – сказал он.

– Совсем?

– Совсем.

Это была правда. Раньше – до аварии на UN-3, год назад – он помнил сны хорошо. Подробно, с цветом, с запахами. После – почти никогда. Иногда оставалось ощущение: что-то было, что-то большое, что он почти мог потрогать, но не мог назвать. Варма называла это «нарушением консолидации памяти во сне». Кай называл это «темнотой, которая не тёмная».

Но не вслух. Вслух это звучало бы так, как звучит вещь, которую не стоит говорить врачу.

Варма поставила браслет в считывающий разъём и подождала, пока данные перегрузятся на планшет. Потом взяла другой браслет – дневной, с расширенным набором сенсоров – и надела Каю на запястье поверх постоянного. Защёлкнула замок. Пальцы у неё были холодными – всегда, Кай давно перестал на это реагировать.

– Откройте рот.

Стандартная процедура. Он открыл. Она взяла образец слюны – маленький тампон, быстро. Потом кровь из пальца – одна капля, полоска теста.

Кай смотрел на полоску теста. Двадцать секунд – полоска меняла цвет. Варма смотрела на неё с тем же наклоном головы влево.

– Нейрохимия стабильна, – сказала она наконец. – В пределах того, что мы считаем вашей нормой.

«Вашей нормой» – это была важная оговорка. Его норма не совпадала со стандартной нормой для человека его возраста, пола и физической кондиции. Его норма была тем, что они получили после аварии и с тех пор отслеживали: уровень нейромедиаторов, которые у обычного человека либо не присутствовали в таком соотношении, либо присутствовали в следовых количествах.

– Дофамин? – спросил он.

– Тот же паттерн. Немного выше базовой нормы в глутамате, немного ниже в серотонине. Устойчиво.

– Устойчиво – это хорошо?

– Устойчиво – это предсказуемо. – Она записала что-то на планшете. – Давление?

Она измерила давление – старым способом, манжетой, без электроники. Это тоже было частью протокола: после нескольких эпизодов, когда электронные тонометры давали случайные показания рядом с ним, Варма перешла на механический.

– Сто двадцать на восемьдесят два, – сказала она. – Хорошо.

– Дыхание?

Она посмотрела на него. Небольшая пауза.

– Двенадцать процентов ниже нормы по ночным данным. Но днём – в норме.

– Двенадцать процентов ниже, – повторил он.

– Это не критично. – Варма отложила планшет. – Это значит, что во сне вы дышите медленнее, чем должны. Немного. Это может быть адаптивным.

– Или не адаптивным.

– Или не адаптивным, – согласилась она ровно. – Поэтому мы продолжаем мониторинг.

Кай кивнул. Продолжаем мониторинг – это была основная формула медицинского модуля за последние три недели, с тех пор как его перевели с UN-3 на «Меридиан». До этого были две недели на транзитной базе, где его смотрели другие врачи с другими протоколами. Потом – «Меридиан» и Варма, которая, по всей видимости, получила задание выяснить, что именно с ним произошло и можно ли это использовать.

Это тоже не говорилось вслух.

– Сегодня хочу сделать когнитивный тест, – сказала Варма. – Тот же набор, что неделю назад. Для сравнения динамики.

– Хорошо.

Когнитивный тест занял двадцать минут. Последовательности чисел – запомнить и воспроизвести. Ряды слов – найти лишнее. Пространственные задачи – мысленно повернуть объект и описать его вид. Распознавание эмоций на фотографиях лиц.

Кай выполнял тест методично и без напряжения. Числовые последовательности давались легко – всегда давались. Пространственные задачи – тоже. Слова – чуть медленнее, потому что был момент, когда он терял нить и приходилось возвращаться. Эмоции на лицах – последний раздел, который ему всегда нравился меньше всего. Не потому что он не распознавал их. А потому что иногда он распознавал то, чего на фотографии не было – что-то за эмоцией, которое, по всей видимости, было его интерпретацией, а не реальным содержанием снимка.

Он не говорил об этом Варме.

– Хорошо, – сказала она, закончив смотреть результаты. – Сравниваю с прошлой неделей. – Пауза с наклоном головы влево. – Числовые последовательности улучшились. Пространственные – стабильны. Вербальный раздел – небольшое снижение.

– На сколько?

– Четыре процента относительно нормы. Это в пределах обычной вариабельности.

– Но неделю назад было на четыре процента лучше.

– Да.

Кай смотрел на стену напротив. Стена была белой, с одним иллюминатором справа – небольшим, круглым, в котором сейчас был виден тёмный борт соседнего модуля. Стандартный вид из медицинского блока.

– Варма, – сказал он.

– Да.

– Когнитивный тест проверяет то, что можно проверить. Числа, пространство, слова. Вы отслеживаете это потому, что это измеримо. – Он говорил медленно, выбирая слова не торопясь. – Но есть вещи, которые тест не проверяет.

Варма не ответила сразу. Она поставила планшет и повернулась к нему полностью – первый раз за утро.

– Расскажите, – сказала она.

– Я помню… запах кухни дома. Мама готовила что-то с луком, пластиковый стол. Это очень точно – я могу описать. – Пауза. – Но я не помню её голос. Не тембр – интонацию. Как она говорила моё имя. Именно этот… изгиб.

Варма молчала.

– Я не знаю, – продолжил Кай, – это нормально или нет. Люди забывают голоса. Это бывает. Но я не могу понять, это нормальная работа памяти – или симптом. И никто не может мне сказать, потому что никто другой через это не проходил.

– Это правда, – сказала Варма тихо. Первый раз за всё утро в её голосе было что-то, что не помещалось в категорию «профессиональный».

– Я знаю, что это правда, – сказал Кай. – Я это принял. – Он посмотрел на неё. – Просто чтобы вы знали, что это есть. Для протокола.

Она записала. Он видел, как она записывает – тщательно, долго.

После осмотра Варма ушла, сказав, что вернётся во второй половине дня с новыми данными анализов. Кай остался один.

Медицинский модуль на «Меридиане» был небольшим – шесть на восемь метров, с двумя койками, рабочим столом у стены и тем иллюминатором, который всегда показывал борт соседнего модуля. Снаружи этого иллюминатора не было ничего интересного. Но был другой – в торцевой стене, маленький, к которому нужно было подойти специально. Из него был виден открытый космос.

Кай подошёл к нему.

Это тоже была привычка, выработавшаяся за три недели. По утрам, когда Варма уходила, он подходил к торцевому иллюминатору и смотрел. Не на что-то конкретное. Просто – туда.

Станция «Меридиан» находилась на высокой орбите, и из торцевого иллюминатора был виден сначала тёмный борт следующего модуля, потом – если смотреть под углом – открытое пространство с Луной на дальнем плане и, если угол был правильным, краешек Земли. Но Кай смотрел не на Луну и не на Землю.

Он смотрел правее.

Там не было ничего видимого. Просто звёзды – неотличимые от других звёзд, неподвижные, холодные. Но он чувствовал – вот именно это слово, другого у него не было, – чувствовал там что-то. Не голос. Не звук. Что-то, для чего у него не было категории, кроме «присутствие».

Три недели назад это появилось впервые.

Нет – не впервые. Три недели назад оно стало постоянным. До этого бывало – урывками, нерегулярно, как радиопомехи на частоте, которую никто не использует. После перевода на «Меридиан» и после того, как станция заняла эту конкретную орбитальную позицию – стало постоянным. Как фоновый гул, который слышишь только когда начинаешь слушать.

Кай положил руку на стекло иллюминатора. Стекло было холодным. Через него – темнота и звёзды. Ничего больше.

Но что-то там было.

Варма вернулась не во второй половине дня – в полдень. С ней был мужчина, которого Кай раньше не видел: лет пятидесяти, в штатском, с планшетом в руке. Он представился как старший аналитик отдела – назвал аббревиатуру, которую Кай не запомнил. Смотрел на него с той осторожностью, с которой смотрят на что-то, что может быть ценным или опасным, и пока непонятно что именно.

– Кай, – сказала Варма, – у нас есть несколько дополнительных вопросов. Можно?

– Да, – сказал Кай.

Они сели – Варма и аналитик напротив него, за небольшим столом в центре модуля. Аналитик раскрыл планшет, что-то пролистал. Не смотрел на экран – смотрел на Кая поверх него.

– Расскажите нам про UN-3, – сказал аналитик.